Рейн Карвик – Последняя петля (страница 8)

Его сознание отчаянно пыталось ухватиться за одну её версию: ту самую, которую он помнил по детству. Руки – сильные, тёплые, пахнущие тестом и химией для уборки. Голос – жёсткий, но справедливый. Спина – прямая.

Перед ним эти элементы жили собственной жизнью.

Руки то становились костлявыми, с прозрачной кожей и синеватыми венами, то рубцовыми и широкими, как у женщины, которая ещё сама таскает ведра. Плечи то подрагивали от слабости, то расправлялись. Глаза под очками – да, очки тоже мигали: то на цепочке, то совсем исчезали – иногда были мутными, иногда – слишком ясными для этого возраста.

– Мам, – сказал он, и во рту тут же стало сухо.

Слово прозвучало сразу в нескольких регистрах. Один – привычный, взрослый, с хрипотцой. Другой – детский, тонкий, почти пронзительный. Третий – усталый, как у человека, который произносил это уже слишком много раз и каждый раз чуть по-разному.

Она повернула голову.

Сначала в её взгляде не было узнавания. Только тот самый фокус, который бывает у людей, смотрящих сквозь собеседника – дальше, в какие-то свои, отдельные миры. Потом что-то щёлкнуло.

– Мартин, – сказала она.

И так, как сказала, он понял, что в этот момент для неё ему одновременно пять, двадцать восемь и… ещё не случилось.

– Ты пришёл слишком рано, – добавила она и тут же, не меняя интонации, – ты пришёл слишком поздно.

Он подошёл ближе.

Её лицо дрожало – не физически, а как картинка в нестабильном сигнале. Вот знакомый изгиб губ, тот самый, который означал недовольство, если тарелка в раковине не помыта. Вот – другой, тот, что появлялся, когда она смеяться не хотела, но всё равно начинала. Между ними проскальзывала ещё одна, тонкая, почти незаметная улыбка – он не успел прожить её в своей жизни, она относилась к какому-то их будущему, которого не будет.

– Это я, – сказал он тихо, хотя понимал, что в этом «я» тоже слишком много вариантов.

– Да, – согласилась мать. – Ты тот, который сломал.

Она сказала это спокойно, без обвинения. Констатация факта.

– И тот, который починит, – добавила через секунду.

За этой секундами могли быть годы. Или их не было вовсе.

Мартин ощутил, как внутри поднимается знакомая тяжесть – не вина даже, а что-то рядом. Ответственность за то, чего ты ещё не сделал, но уже сделал.

– Я… – начал он и оборвал.

Не было смысла оправдываться перед человеком, для которого все его «до» и «после» уже смешались в одну непрерывную ошибку.

Он присел на стул у кровати.

Рядом, на тумбочке, стояла фотография. Самодельная рамка, дешёвый пластик. На снимке – он с матерью на какой-то скамейке. Ему лет десять, может, меньше; ей – ещё далеко до первого седого волоса.

Фотография тоже не держалась в одном времени.

Иногда мальчик на ней выглядел старше, чем сидящий рядом мужчина; иногда женщина – наоборот моложе обоих. Фон за их спинами то становился ясным, солнечным, то проваливался в серые пятна, как плохо проявленный кадр.

– Ты тогда всё ещё был, – сказала мать, заметив его взгляд. – И ещё не был.

Он не был уверён, о каком «тогда» она говорит.

– Я всё ещё есть, – ответил он.

Она посмотрела на него испытующе, как когда-то смотрела, если ловила его на лжи.

– Пока, – сказала она. – Пока ты есть…

Она не договорила. Взгляд ушёл в сторону, к окну, где за стеклом медленно смещались ветви деревьев. На них одновременно сидели голые, чёрные ветки зимы и распустившиеся, ярко-зелёные листья весны.

– …время тоже держится, – закончила она уже куда-то в сторону. Или уже в другое «сейчас».

Он почувствовал, как по всему корпусу лёгкой волной проходит дрожь – или это была только его внутренняя сеть, откликнувшаяся на её слова.

Снаружи по коридору кто-то проехал каталку; в соседней палате зазвенел металлический лоток; где-то внизу дети продолжали играть в «будущее».

День, который шёл вразнобой, на мгновение собрался вокруг этой комнаты, как если бы сам пытался прислушаться.

Некоторое время они просто сидели молча.

Она – у окна, он – на стуле, чуть в стороне, как учили в старой жизни: не загораживать свет, не нависать. Тишина между ними была не пустой – в ней, как в старом радиоприёмнике, шуршали помехи чужих времён.

– Ты сегодня… средний, – первой нарушила молчание мать.

Он моргнул.

– В смысле?

– Не маленький и ещё не весь седой, – объяснила она терпеливо, как ребёнку. – В прошлый раз ты был очень… – она поискала слово, – измученный. Старый. Слишком. Раньше – наоборот, только-только научился бриться.

Она чуть наклонила голову, рассматривая его.

– А сейчас ты между. Мне так легче. Меньше скачет.

Он улыбнулся краем рта.

– Рад, что попал в удобный возраст.

– Не умничай, – автоматически отрезала она. Это был тот же тон, что когда-то обрывал его попытки уходить от прямых ответов шутками.

От этого простого «не умничай» ему вдруг стало теплее, чем от любого солнца за окном.

– Ты приходишь не по порядку, – добавила она уже мягче. – Иногда ещё совсем маленьким. Вытираешь нос рукавом. Иногда… – она прищурилась. – Иногда тебя вообще нет. Только… – она провела пальцами по воздуху, будто нащупывая кого-то за стеклом. – Тень.

Он знал, о чём она. В каких-то линиях он так и не решился прийти. В каких-то – не успел. В каких-то, возможно, уже не было ни её, ни этого корпуса, ни города. Но Синхрон сжал всё это в один коридор, одну палату, один стул у окна.

– Какой я сегодня ещё? – спросил он.

Её пальцы – то старческие, с прозрачной кожей, то молодые, жилистые – нашли на одеяле невидимую складку и начали её разглаживать. Знакомый жест: так она когда-то справлялась с волнением перед экзаменами, перед разговорами с учителями, перед визитом участкового.

– Ты ещё… – она прищурилась, всматриваясь в него, как в далёкий объект. В её зрачках на секунду мелькнули отражения, которых он не знал: лабораторный свет, холодные панели, стекло серверной. – Ты ещё совсем не был.

– Это как?

– Я вижу тебя… там, – она кивнула не к окну и не в коридор, а куда-то в сторону, где, по её ощущению, проходила другая линия. – Ты стоишь в белой рубашке, очень злой, очень живой. Но тебя ещё нет.

Мартин сглотнул.

Он помнил белую рубашку. То утро, когда его вели в сердце Хроноса – официальное, выхолощенное, с подписями на бумагах. Тогда казалось, что это очередное дело, просто крупнее. Тогда ещё была стрелка времени – напуганная, подёрнутая судорогами, но живая.

– Там… – мать нахмурилась. – Там ты ещё выбираешь. Всё впереди. А тут…

Она замолчала. Складка на одеяле исчезла; пальцы сжались в кулак.

– Тут ты уже выбрал, – тихо закончила она.

Ему хотелось сказать, что выбор был не его. Что обстоятельства, что сеть, что тысячи других рук, подписывавших бумаги. Всё это было бы правдой – одной из правд.

Но в мире, где линии сливали в одну, любая попытка переложить ответственность выглядела как дешёвый монтаж.

– Наверное, да, – сказал он.

Она повернула голову к нему. На секунду лицо стало почти таким, каким было в его детстве, – без дрожи, без лишних временных налётов.

– Не «наверное», – сказала она. – Ты всегда очень точно всё делал. Даже глупости.

В уголках её губ мелькнуло что-то, похожее на улыбку, но не дотянулось.

– Мам… – начал он и почувствовал, как в горле встаёт что-то тяжёлое, шероховатое.