Рейн Карвик – Последняя петля (страница 10)

– Наконец-то, – хмыкнула она, и в этом хмыканье было столько прежней, земной иронии, что на секунду всё остальное – Синхрон, линии, статусы – отступило.

Она отпустила его руку, и возраст на её пальцах сменился: тонкие, почти прозрачные фаланги вдруг налились силой, кожа потемнела, стала плотнее, ногти обрели знакомую форму – ту самую, которой она когда-то резала хлеб и шлёпала его по ладоням, если он пытался стянуть кусок до ужина.

– Не бойся, – сказала она, молодая и старая одновременно. – Ты уже приводил. Значит, сможешь ещё.

– Может, это была другая линия, – осторожно возразил он. – Тот, кто…

Он не договорил: попытка развести «того» и «этого» себя в этом мире всегда заканчивалась одним и тем же – обе фигуры всё равно сходились.

– Линии, линии… – отмахнулась она. – Вы всё про свои линии. А я вижу просто: ты и ты. И ещё тот, маленький, который боится темноты.

Он хотел сказать, что этот маленький давно не боится темноты. Потом вспомнил ночи в серверных, когда свет гас по три раза за смену, и в полной тишине слышно было только, как дышит железо. И понял, что врёт.

– Я не хочу его сюда приводить, – произнёс он наконец.

Она приподняла бровь – то ли седую, то ли чётко очерченную, как в молодости.

– Потому что здесь я… – она поискала слово, – не одна?

Он понял, о чём она. В этой палате, помимо неё, жили ещё её собственные версии: девочка, которая плачет в подушку от обиды на мир; женщина, которая впервые понимает, что муж не вернётся; старуха, уставшая от собственных мыслей. Каждый приход мог задеть любую из них.

– Потому что здесь ты… – он сжал пальцы в замок, – разная.

– Я и дома такой была, – фыркнула она. – Просто ты тогда думал, что это разные дни.

Она отвернулась к окну, и он вдруг увидел в её профиле ту девчонку из старой фотографии, которую когда-то нашёл в ящике стола: мать лет семнадцати, с короткой стрижкой, в дурацком пиджаке. Тогда он удивлялся, что у неё вообще было «до». Сейчас – что оно всё ещё где-то живёт.

– Мар… – начала она и запнулась.

Он насторожился.

– Что?

– Я иногда вижу тебя… – она помолчала. – Совсем старым. Старее, чем можно. Не телом, – она кивнула в его сторону. – Здесь, – постучала по виску. – И боюсь за тебя больше, чем за себя.

Он усмехнулся, но как-то криво.

– В этом мире возраст – плохой критерий для страхов.

– Не умничай, – повторила она, но без привычной резкости. – Ты думаешь, я не вижу, как тебе тяжело держать всё это…

Она неопределённо махнула рукой, в жесте было и здание, и город, и мир.

– …на себе.

Он хотел сказать, что он ничего не держит. Что Синхрон работает прекрасно и без него, что он всего лишь один из узлов, слегка перегруженный.

Но в глубине головы, там, где сознание соприкасалось с сетью, что-то сухо щёлкнуло, будто подтвердило её слова.

– Не так уж и на себе, – всё же пробормотал он. – Тут ещё…

«Лея», – хотел добавить, но язык не послушался. Имя прозвучало где-то внутри, как тихий удар по стеклу.

– Ещё кто-то, – закончил он вслух.

Мать не стала уточнять. В её глазах мелькнуло что-то вроде понимания – или, может, он просто очень хотел его там увидеть.

– Тогда не задерживайся, – сказала она неожиданно. – Пока ты здесь со мной, ты там… – она снова указала в сторону, где, по её ощущению, тянулись другие залы, другие палаты, другие узлы, – отвлекаешься.

– Я думал, ты хочешь, чтобы я был здесь.

– Я хочу, чтобы ты успел, – спокойно ответила она. – Что бы ты там ни задумал со своим временем.

Он почувствовал, как внутри сжалось что-то похожее на страх и уважение одновременно.

– Ты говоришь так, будто знаешь, что именно я задумал.

Она усмехнулась.

– Я знаю тебя. Этого хватит.

За дверью послышались шаги. Ровные, отмеренные, как метроном. Потом голос – мужской, усталый:

– Двести шестая, проверка.

Дверь приоткрылась, в щели показалось лицо – сначала молодое, с гладкой кожей и ровной бородой, потом – с морщинами у глаз, с седыми прядями, потом опять молодое.

Вошёл врач.

Мартин отметил автоматически: халат, бейдж, планшет в руке. На бейдже – фамилия, которую он уже видел в сводках Синхрона: этот человек числился сразу в трёх подразделениях, одновременно.

– Добрый… – врач было начал, оглянулся на окно, где невозможно было понять, день там или ночь, и закончить не стал. – Здравствуйте.

Он подошёл к кровати, взглянул на мать. Взгляд был профессиональный, натренированный отделять важное от второстепенного.

– Как самочувствие, Р…?

– В каком возрасте? – уточнила она сухо.

Врач чуть дёрнул уголком губ – то ли от улыбки, то ли от нервного тика.

– В текущем, – сказал он.

– Текущего у меня давно нет, – отрезала она.

Он кивнул, будто ожидая подобного ответа, и хотел было взять её за запястье, чтобы измерить пульс.

Мартин заметил, как у него на глазах меняется рука врача.

В одно мгновение это была рука тридцатилетнего мужчины: крепкая, с ещё не вздутыми венами, с коротко стриженными волосками на костяшках. В следующее – рука шестидесятилетнего: сухая, с пигментными пятнами, с лёгкой дрожью. Она взяла запястье матери так, будто знала каждый его изгиб уже много лет. Потом – снова почти юношеская, неуверенная, чуть сильнее сжимает, компенсируя страх ошибиться.

Все три версии делали одно и то же движение, но ощущались по-разному.

Мартин видел такое и раньше – на улицах, в новостях. Но в тесноте палаты, в трёх шагах от собственной матери, этот трюк времени выглядел особенно неуместно телесным.

– Давление стабильное, – пробормотал врач, глядя не на неё, а на данные, всплывающие на его планшете. Там, наверное, тоже шла странная графика: линии, которым некуда тянуться, кроме как в стороны.

– Доктор, – вдруг сказала мать, – как вас зовут?

Он поднял глаза.

– Вы же видите, – ответил автоматически.

– Вижу. Но там три имени.

Мартин мельком глянул на бейдж. Действительно: в верхней строке – одно, по центру – другое, внизу мелькала третья подпись, словно система не могла решить, какое из них считать «главным».

– Это всё я, – сказал врач и устало улыбнулся. – В разное время.

– А вы… – мать чуть наклонила голову. – Вы сами-то знаете, сколько вам лет?

Вопрос прозвучал не издёвкой, а искренним интересом.

Врач задумался, и прямо на его лице время дернуло ещё одну петлю.

Мартин наблюдал почти профессионально, как в старые времена наблюдал за подозреваемыми: взгляд, дыхание, жесты.

Сначала на секунду проявился очень старый мужчина – с ввалившимися щеками, с побелевшими ресницами. Голос его сорвался: