Рейн Карвик – Последняя петля (страница 11)

– Восемьдесят…

Потом поверх него наложился другой – энергичный сорокалетний, с прямой спиной, с голосом, поставленным для совещаний:

– Тридцать девять.

И, наконец, поверх обоих – юноша, который ещё учился в ординатуре, застёгивая халат неуверенными пальцами:

– Двадцать семь.

Все три голоса прозвучали почти одновременно, но с микросдвигом.

– Видите, – сказал он, моргнув, будто отгоняя наваждение. Теперь на лице застыл компромиссный возраст – тот, с которым удобнее всего ходить по коридорам. – Сеть говорит, что данные уточняются.

Он сказал это так спокойно, как будто речь шла о погоде.

– А вы не боитесь? – спросила мать.

– Чего именно? – врач поднял голову.

– Что так и останетесь между, – пояснила она. – Не туда и не сюда. Ни старый, ни молодой. Как это… – она пошевелила пальцами в воздухе. – Непрожитый возраст.

Врач перевёл взгляд на Мартина, обнаружил, что тот внимательно слушает, и чуть напрягся – старые рефлексы «не говорить лишнего при родственниках» всё ещё работали.

– Сейчас всем приходится адаптироваться, – сказал он ровным, правильным тоном. – Наша задача – поддерживать качество жизни.

– Какой? – тихо спросила мать.

Он промолчал. Ответа на этот вопрос не было ни в одном протоколе.

Мартин вдруг понял, что эпизод, который он наблюдает, стоит того, чтобы его запомнили именно так: врач, который стареет и молодеет прямо в разговоре, и женщина, которая всё равно остаётся старше – не телом, а пониманием.

– Если вы чувствуете, что вам тяжело, – продолжал врач, уже обращаясь к ней привычным тоном, – мы можем скорректировать…

– Не надо, – перебила она. – Я хочу всё помнить.

Слово «всё» отозвалось в нём болезненным эхом.

Всё – это и его детские истерики, и первый день в морге, и ток программ Синхрона, проходящий через тело, и тот момент в серверной, когда он впервые услышал Хронофага не как монстра, а как тихий, усталый голос.

– Как хотите, – сказал врач.

Он ещё немного поработал планшетом, поставил какие-то отметки в системе, потом кивнул Мартину – то ли как родственнику, то ли как коллеге по общей, слишком сложной катастрофе – и вышел. По мере того как он шёл к двери, его спина то выпрямлялась, то сгибалась, как метроном, потерявший центр.

Дверь закрылась.

– Видел? – спросила мать.

– Да, – ответил Мартин.

– Вот так и будет с вами, – сказала она. – То мальчик, то старик, то ещё не родился. И все будут говорить, что «данные уточняются».

Она поёрзала, устраиваясь удобнее. В этом движении было что-то упрямо-живое, почти детское.

– Ты не должен им позволить, – добавила она.

– Кому?

– Всем, кто там, – она опять неопределённо махнула в сторону, где для неё находился центр сети. – Тем, кто всё время откладывает. Смерть, рождение, решения.

Он почувствовал, как слова ложатся на ту самую внутреннюю полку, где уже стояло её «смерть тоже должна быть».

– Мам, – сказал он, – я не бог.

– И слава Богу, – отрезала она. – Богам хуже всех. С них все спрашивают, а сделать ничего нельзя.

Она повернулась к нему и неожиданно мягко, почти ласково, продолжила:

– Ты – тот, кто помнит.

Он вздрогнул.

– Что?

– Я не знаю, как это у вас там называется, – она скривила губы, – «узел», «фильтр», «ядро»… Но тебе это всегда подходило.

Она кивнула на фотографию на тумбочке.

– Ты ведь вечно всё записывал, – напомнила. – Сколько раз мы ходили к реке, какой хлеб был вкуснее, какие слова я сказала, когда на тебя наорала.

Он вспомнил тетрадку с кривыми строчками, в которой в детстве пытался «фиксировать жизнь». Тогда это казалось игрой.

– Если время захочет умереть, – сказала мать, – кто-то должен будет это запомнить.

Он не спросил: «зачем». Ответ был очевиден. Без памяти смерть превращается в обрыв. С памятью – в завершение.

В коридоре вновь послышались голоса – на этот раз детские.

– Тут нельзя бегать! – отрывисто, нервно.

– Это мы ещё не бегаем, – в ответ, с визгливым смехом.

– Мы уже… – и дальше фраза распалась на слишком много вариантов.

Мартин поднялся.

– Я ненадолго выйду, – сказал он.

Мать кивнула.

– Не потеряйся, – добавила, как говорила когда-то, отпуская его во двор.

Он вышел в коридор и увидел на лестничной площадке картинку, которая слишком точно попадала в название этого дня.

На одной стороне площадки, у окна, стояли двое стариков и спорили о том, как они завтра будут переезжать в новое крыло.

– Там ещё не построили, – говорил один, худой, с прозрачной кожей.

– Уже, – возражал второй, плотный, с палкой. – Я же помню, мы там сидели, когда была эвакуация.

– Эвакуация будет послезавтра, – вмешалась медсестра, но её голос утонул между временами.

– В прошлом году, – увереннее сказал первый. – До того, как включили этот твой Синхрон на полную мощность.

– Ты путаешь, – упрямился второй. – Это было через два года после.

Они оба вспоминали одно и то же событие, которое ещё не произошло и уже прошло. И в их голосах не было ни тени сомнения.

На другой стороне площадки, ближе к ступеням, дети рисовали мелками на полу.

Один аккуратно выводил квадрат – «это наша комната». Другой рисовал рядом круг – «это будет лифт, который поедет не вверх и не вниз, а в сторону». Третья девочка, с косичками, подошла к разрисованному прямоугольнику и написала рядом: «уйдут».

– Кто уйдёт? – спросил какой-то дядечка, пытаясь улыбнуться.

– Они, – девочка кивнула на стариков, даже не оборачиваясь. – Вчера, то есть завтра.

Старики, словно услышав, одновременно посмотрели в их сторону.

– Мы уже уходили, – сказал один.