Рейн Карвик – Последняя петля (страница 13)

Мужчина кивнул, как принимают странный, но полезный диагноз.

– Тогда идите к ней, пока… – он запнулся, подбирая слово. – Пока та, которой вы будете нужен.

И пошёл дальше, вверх, застревая по пути в чужих возрастах.

Свет в пролёте чуть посерел. Ровная освещённость, которой так любил пользоваться Хронофаг, поплыла, вернув стенам привычную пятнистость.

Мартин вернулся в палату.

Мать сидела чуть иначе – ближе к изголовью, подперев подушку, как умела только она. Лицо её было… моложе. Не так, как в прошлый раз, когда он видел в ней почти девчонку; скорее, как женщина в лучшие свои сорок: сильная, жёсткая, с ясным взглядом.

– Ты надолго ушёл, – сказала она.

– На пару минут, – автоматически возразил он.

– Ты всегда так говоришь, – усмехнулась она. – «Пара минут», – и возвращаешься через…

Она задумалась.

– Через то, что у вас там было вместо лет, – закончила.

Он подошёл closer, сел на тот же стул.

– Здесь… – начал было Мартин.

– Здесь время стоит в коридоре и спорит само с собой, – оборвала она. – Я слышала.

Он не стал спрашивать, что именно она слышала.

– Ко мне приходил врач, – сообщила она.

– Я видел.

– Он бедный, – сказала мать неожиданно. – Его всё время рвёт туда-сюда.

– Всех, – тихо ответил Мартин.

Она покосилась на него.

– Тебя – больше, – заметила. – Ты это знаешь?

Он молчал.

– Я иногда… – она посмотрела на окно. – Слышу в тебе. Не тебя.

Сказано это было без мистики, скорее как наблюдение человека, который долго прислушивается к шуму в трубах и начинает различать, где вода, а где воздух.

– Что? – спросил он.

– Как будто через тебя кто-то дыхание задерживает, – сказала она. – Всего. Всех.

Она не произнесла слова «Хронофаг». И хорошо. Ему не хотелось слышать это название из её уст.

– Мам, – сказал он, – если бы…

Он запнулся.

Внутри всё сжалось: была фраза, которую он давно крутил, но так и не решался вытащить наружу.

– Если бы у времени был выбор, – наконец сформулировал он, – оно бы… стало вот этим?

Он обвёл рукой комнату, этаж, дом. Детей с мелками, стариков, которые помнят будущее, врача, отмеряющего давление в трёх возрастах одновременно.

Мать усмехнулась.

– Ты меня с Богом опять путаешь, – сказала она. – Откуда мне знать, чего там время хочет.

Она притихла. На лбу её легла знакомая складка – та, что появлялась, когда она считала в уме, хватает ли денег до зарплаты.

– Знаю только, что оно устало, – добавила.

Он слушал, и где-то внутри, в глубине своей непрошенной связи с сетью, чувствовал то же самое. Усталость – не человеческую, не даже системную, а какую-то огромную, медленную, в которой века смешались с днями.

– Время не умеет про себя говорить, – продолжала мать. – Оно через вас всех выходит. Через этих… – она снова кивнула куда-то в коридор, – прыгающих, через тех, кто родился и умер одновременно, через детей, которые играют в «завтра», как будто уже там были.

Она посмотрела на него внимательно.

– Через тебя.

Это прозвучало не как обвинение, а как факт.

– Если в какой-то момент оно решит, что с него хватит, – сказала она, – хорошо бы, чтобы рядом был кто-то, кто не даст остальным свихнуться.

Он хрипло усмехнулся.

– Ты сейчас поручаешь мне, чтобы мир не свихнулся?

– Нет, – покачала головой. – Мир уже.

И добавила, совсем тихо:

– Поручаю тебе запомнить, ради кого всё это было.

Слова были простые. Но от них по коже пробежал холод: будто ей удалось пальцем попасть ровно в то место, чего от него требовал Синхрон, Хронофаг, город – все сразу.

Он вдруг ясно увидел, как это выглядит со стороны: человек, в чьей голове живёт слишком много чужих времён, сидит у кровати старой женщины, которая одновременно помнит, как его рожала, как провожала в школу и как видела в новостях его некролог.

Это был тот самый мир, где детство и старость живут рядом – не по праздникам, не по семейным фотоальбомам, а в каждой секунде.

Дети внизу рисовали лифты, едущие «в сторону», и писали мелками «уйдут». Старики наверху вспоминали эвакуацию из крыла, которого ещё не построили. Врач на лестнице старел и молодел, не переставая считать чьи-то удары сердца.

И где-то в глубине этого слоя звуков и светов Мартин слышал, как само время, запнувшись об собственные шаги, тяжело дышит.

– Я буду помнить, – сказал он.

Он не давал обещаний. Просто констатировал ещё одну обязанность, которая и так давно жила в нём.

Мать кивнула.

– Тогда иди, – сказала она. – Пока ты здесь со мной, там всё висит.

– Там и без меня висит, – попытался он возразить.

– Там – да, – согласилась она. – Но ты – тот, кто знает, что так не должно быть всегда.

Он поднялся.

Пальто, в котором он пришёл, вдруг показалось ему слишком тяжёлым для этой палаты, где смерть и рождение стояли у одной двери и никак не могли решить, кто первый войдёт.

На пороге он оглянулся.

Мать снова смотрела в окно. На ветках за стеклом одновременно висели почки, жёлтые листья и голый лёд.

Она подняла руку – старую, молодую, среднюю – и махнула ему, как махала когда-то из окна кухни, когда он уходил во двор.

Мартин ответил таким же жестом.

И, выходя в коридор, подумал, что главная опасность этого мира – не в том, что время потеряло направление. А в том, что люди ещё помнят, как оно когда-то шло по прямой.