Рейн Карвик – Последняя петля (страница 15)

Мужчина несколько раз подносил ключ к замку и отдёргивал.

– Помочь? – спросил Мартин.

Тот обернулся.

В его взгляде не было узнавания – и было. Тот самый тип взгляда, когда человек пытается вспомнить, не сидели ли вы рядом в школе, не стояли ли в одной очереди за хлебом, не работали ли бок о бок.

– Я… – начал мужчина и после короткой паузы закончил неожиданно: – Я не помню, кто я здесь.

Сказано это было без пафоса, просто как факт.

– В смысле?

– По документам – владелец, – он тряхнул связкой ключей. – По линиям… – он кивнул на экран рядом с дверью.

На маленьком дисплее мигали статусные строки: «ребёнок», «гость», «покойник», «арендатор». Сеть, похоже, тоже не могла определиться.

– Иногда я захожу – там мои вещи, моя жена, – продолжал он. – Иногда – чужие, и меня выгоняют. Иногда…

Он замолчал и провёл рукой по лицу. Кожа под пальцами на секунду натянулась, как у молодого, потом обвисла.

– Иногда там вообще никого, – закончил он. – Только кровать, и на ней…

Он не стал договаривать.

Мартин представил: пустая квартира, в которой единственным «жильцом» значится чья-то смерть, зависшая в статусе «данные уточняются».

– Я пытаюсь поймать момент, когда я здесь настоящий, – сказал мужчина. – Но как только кажется, что поймал, – всё сдвигается.

Он говорил и менялся прямо на глазах.

То голос становился более низким, хриплым – как у того, кто слишком много курит и слишком мало спит. То светлел – как у человека, для которого ещё всё впереди. То в глазах проступала та особая пустота, которую Мартин слишком хорошо знал по лицам тех, кто пережил слишком много похорон и слишком мало рождений.

– Вам… тяжело? – спросил Мартин.

Мужчина усмехнулся.

– Мне… – он поискал слово, – странно.

Он повернул ключ в замке. На секунду замочная скважина совпала с возрастом руки – всё щёлкнуло как надо, дверь подалась.

За ней успел мелькнуть коридор – их коридор, если он честно позволял себе признать: тот самый рисунок обоев, тот же дверной косяк, об который он в детстве разбивал колени.

А потом картинка смазалась.

Коридор в глубине стал другим: чужие обои, чужая обувь у стены, чужой запах.

Дверь сама собой хлопнула перед носом мужчины.

На экране рядом тут же сменился статус: «временно отсутствует».

– Видите? – мужчина опустил руку. Теперь она была старческой. Пальцы дрожали, ключи в них звякнули, как маленькие колокольчики. – Я всё время прихожу позже или раньше.

Фраза была слишком знакомой.

– Мы все, – сказал Мартин.

Мужчина посмотрел на него, прищурившись.

– Вы… – начал и вдруг кивнул. – Ладно. У вас ещё есть куда вернуться.

Он не уточнил, откуда у него такая уверенность. Может быть, в какой-то из линий он видел Мартина входящим в эту дверь – настоящим, своим.

Мартин спустился вниз, не пытаясь больше «поймать» собственное прошлое.

Во дворе уже сгущались сумерки – или утро, трудно было сказать. Качели, на которых он когда-то раскачивался до стукнутых о перекладину зубов, были заняты: девочка лет пяти каталась рядом со стариком, которому, судя по трости, давно стоило бы избегать резких движений. Они смеялись одинаково – звонко, с теми же провалами на вдохе.

По пути к воротам он снова прошёл мимо женщины с младенцем.

Теперь она была совсем старой. Морщины легли плотной сеткой, волосы поседели почти до белизны. Ребёнок на её руках выглядел так же маленьким, как полчаса назад – сжатый кулачок, влажные ресницы, дрожащая губа.

– Вы… очень быстро постарели, – вырвалось у него.

Она посмотрела на него спокойно.

– Нет, – сказала. – Я просто догнала.

– Кого?

– Себя, – ответила она. – Ту, которая уже знала, чем всё это кончится.

Она улыбнулась – и в этой улыбке было сразу всё: нежность, страх, усталость, согласие.

Мартин вышел за ворота и остановился, чтобы перевести дыхание.

Город вокруг жил в своём обычном, ненормальном режиме: где-то уже зажглись витрины ночных магазинов, где-то только-только открывались утренние. На остановке одновременно ждали первый и последний автобус. На рекламном щите бегущая строка в очередной раз уверяла: «НЕТ ПРИЧИН ДЛЯ ПАНИКИ. ЭТО НЕ НОВЫЙ ЭКСПЕРИМЕНТ».

У него в кармане завибрировал телефон.

Он достал его, глянул на экран.

«Мать: статус – жива / умерла / данные уточняются.

Последний визит: сегодня / давно / ещё не состоялся».

Он усмехнулся – коротко, безрадостно.

«Рекомендуемый следующий визит: когда сможете выдержать», – дописал бы он сам, если бы мог править эти строки.

Он убрал телефон и пошёл по улице, где мимо него проходили люди в разных версиях себя.

Дети, которые уже знали, как они умрут. Старики, которые помнили, как ещё не родились. Влюблённые, одновременно только что встретившиеся и уже пережившие десятилетний брак.

Смерть и рождение перестали быть началом и концом. Они стали просто разными точками одной, слишком перегруженной петли.

И где-то в середине этой петли шёл он – человек, который будет тем, кто либо оставит всё так, как есть, навечно застрявшим «между», либо однажды позволит времени наконец сделать то, чего сейчас боятся сильнее всего: остановиться и начать заново.

Но до этого было ещё далеко.

Пока что ему предстояло идти по этому миру зрителем и свидетелем, фиксируя каждую лестничную площадку, где дети играют в будущее, а старики вспоминают то, что ещё не произошло. И стараться не сойти с ума от того, с какой нежностью и каким телесным ужасом время обнимает здесь и тех, и других одновременно.

Глава 3. Голоса других миров

Он проснулся от собственной смерти.

Точнее – от звука, с которым умирают. Не тела, не сердца – фразы.

В комнате было полутемно, то ли раннее утро, то ли та странная полночь, которая иногда просачивалась между часами. Мартин ещё не успел понять, сколько у него сейчас лет, в каком он состоянии, но слова уже повисли в воздухе, будто кто-то только что произнёс их прямо над кроватью:

– Я думал, успею…

Голос был его. С лёгкой хрипотцой, с тем самым выдохом на «д», который он ненавидел слушать на записях. Только старше. Гораздо старше, чем он чувствовал себя сейчас.

Вторая фраза догнала первую, как догоняет пуля звук собственного выстрела:

– Не запускай…

Эта была чужая. Или тоже его – но из той версии, где всё пошло иначе.