Рэймонд Стоун – Закон Каина (страница 8)

Борк поднял на него глаза. В них плескался животный, непонимающий ужас.

– Капитан… я… я не хотел… Она же…

– Я видел, что ты хотел, – перебил Элиас. Он не мог сейчас позволить себе сострадание. – Ты нарушил строй. Ты погубил пленную и спровоцировал ненужные потери. – Он посмотрел вокруг. Пять его солдат лежали мертвыми, еще несколько раненых стонали. Все из-за этого провала дисциплины.

Гаррет подошел, вытирая окровавленный клинок.

– Остальных пленных спасли. Мужчин. Они говорят, девушка была сестрой одного из них. С хутора, что сожгли.

Элиас кивнул, не в силах вымолвить слово. Его первая победа. Тактически безупречная. И морально – грязная, уродливая, пахнущая ошибкой и смертью невинной.

Он приказал похоронить своих и собрать трофеи. Врагов, по обычаю, следовало оставить на растерзание воронам. Но, глядя на юное, искаженное болью лицо того, кому Борк отрубил руку (мальчик истек кровью, так и не замолчав), Элиас не смог.

– Закопайте и их, – сквозь зубы бросил он Гаррету. – И найдите того… предводителя. Рыжего. Если жив, приведем для допроса.

Но рыжебородого не нашли. Видимо, он сбежал в самый начальный хаос. Унеся с собой весть о нападении.

На обратном пути в Узкую Переправу отряд шел не в победном, а в похоронном строю. Никто не пел. Борк шел в самом хвосте, под конвоем, как преступник. Его товарищи смотрели на него не с осуждением, а с тяжелым, мрачным пониманием. Это мог быть я.

Элиас шел впереди, и в ушах у него стоял тот самый звук – не звон стали, а тот короткий, влажный щелчок. Звук, который разделил его жизнь на «до» и «после». До этой поляны он вел солдат на подвиг. Теперь он вел их через первую лужу крови, в которой утонула часть его безупречной правды.

Он спас двух пленных. Уничтожил отряд врага. Показал, что может бить. Но ценой этой победы стала невинная жизнь и пятно на совести его человека. И самое страшное – он понимал логику Борка. В ярости, желая спасти, тот убил. Разве это не было отражением его собственного порыва? Рваться вперед, спасать, уничтожать зло… не обращая внимания на то, кто может оказаться под лезвием твоего топора?

В Узкой Переправе их встречали не как героев. Лира, стоя на пороге своей хижины и глядя на колонну с ранеными и опущенными головами, лишь молча покачала головой. В ее пепельных глазах не было осуждения. Была лишь усталая, древняя как мир констатация: Вот и они принесли свое эхо. Свое кровавое эхо.

Элиас, снимая плащ, почувствовал, как что-то тяжелое и неочищаемое намертво прилипло к его безупречному синему мундиру. Это была не грязь. Это был оттенок серого.

ГЛАВА 5.1: ПЕРВАЯ НОЧЬ

Возвращение в Узкую Переправу было похоже на внос в деревню чумного поветрия. Не с торжеством победителей, а с тяжелым, заразным молчанием поражения – не военного, а какого-то иного, душевного.

Лагерь разбили на краю деревни, подальше от хижин. Не из высокомерия. Из чувства стыда. Отряд Элиаса не чувствовал себя победителем. Они чувствовали себя окровавленными, воняющими потом и страхом людьми, которым неловко смотреть в глаза местным. Они принесли сюда не защиту, а эхо бойни.

Костра развели несколько – не для тепла, а чтобы что-то делать руками. Очищали оружие, которого почти не использовали. Чинили сбрую, которая не рвалась. Занятие для рук, чтобы не думать. Но глаза выдавали. Они были пустыми, или слишком ярко горели, или бегали, не находя точки опоры.

Борк, огромный детина, сидел в стороне от всех, у большого валуна. Он смотрел на свои руки. На правой, между большим и указательным пальцем, засохла бурая корочка – не его крови. Он пытался соскрести ее ногтем, но она не поддавалась. Его лицо, обычно простое и добродушное, было искажено какой-то детской, непонимающей гримасой. Он все время повторял одно и то же движение – легкое вздрагивание плечом, как будто стряхивая невидимую тяжесть.

К нему подошел молодой лучник, товарищ.

– Борк, иди к костру. Согреться надо.

Тот даже не повернул головы.

– Она… она же хотела встать, – прошептал он так тихо, что товарищ едва расслышал. – Я видел… она дернулась, когда я…

Он не договорил. Лучник, помертвев, похлопал его по плечу и отошел, не зная, что сказать. Что можно сказать?

Где-то у другого костра кто-то попытался затянуть похабную солдатскую песню. Голос дрогнул на второй строчке и сорвался. Воцарилась тишина, еще более тягостная, чем пение.

Именно в эту тишину вошла Лира.

Она шла одна, с пустой плетеной корзиной в руках. Ее серое платье и фартук были чистыми, резко контрастируя с грязью и копотью на солдатах. Она шла прямо, не сворачивая, ее пепельные глаза скользили по лицам, по окровавленным бинтам, по пустым взглядам. В ее движении не было страха. Была усталая, холодная деловитость.

Она подошла к группе у центрального костра, где сидел сержант, деливший скудную добычу – несколько трофейных ножей, пряжку.

– Где тело девушки? – спросила она ровным, низким голосом, который перекрыл легкий шепот и скрип углей.

Сержант, мужчина лет сорока с лицом, покрытым шрамами, поднял на нее глаза.

– Какая девушка?

– Та, что погибла сегодня. На поляне. Ее привезли с вами. Где она?

Солдаты переглянулись. Никто не думал о телах врагов. Их сбросили в овраг по дороге. Но эта… ее положили на одну из повозок с ранеными, потому что она была… она была не в форме. Это казалось неправильным – бросить ее, как прочих.

– Вон там, у повозки с зеленым бортом, – буркнул наконец один из солдат, не глядя на нее.

Лира кивнула и пошла туда. За ней потянулись взгляды – недоуменные, стыдливые, злые. Кто эта женщина? Что ей нужно от мертвой девчонки?

Она откинула кусок брезента на повозке. Под ним лежало тело, завернутое в чей-то грубый плащ. Лира аккуратно отогнула ткань у лица. Девушка была очень молодой. Грязь и кровь на щеке не могли скрыть черт, которые еще недавно были, наверное, милы. Лира на секунду закрыла глаза, ее губы плотно сжались. Затем снова накрыла лицо и начала осторожно вытаскивать тело из повозки.

– Эй! – окликнул ее сержант, поднимаясь. – Ты куда это?

– Хоронить, – коротко ответила Лира, не останавливаясь.

– Это же… это одна из них! – не найдя другого слова, сказал сержант.

– Это человек, – поправила его Лира, обернувшись. Ее взгляд упал не только на сержанта, но и на всех, кто смотрел на эту сцену. – И она умерла на вашей земле. По вашему обычаю, мертвых предают земле. Или у вас иной обычай?

В ее тоне не было вызова. Была простая констатация, от которой становилось не по себе. Сержант замялся, что-то пробормотал и сел обратно, уставившись в огонь.

Лира, хрупкая на вид, с неожиданной силой взвалила тело себе на плечо и понесла к краю лагеря, в сторону небольшого березового перелеска, где хоронили своих.

Элиас, наблюдавший за этой сценой из тени своей походной палатки, почувствовал, как в горле у него встал ком. Этот простой, безмолвный акт – унести тело, чтобы похоронить, – был страшнее любой речи. Он был живым укором. Он показывал, что даже в смерти есть порядок, которого не было в их жизни сегодня.

Он вышел из тени и пошел за ней, не отдавая себе отчета, зачем.

Он нашел ее на опушке. Она уже выкопала неглубокую яму простой саперной лопаткой, которую, видимо, взяла у кого-то из солдат. Она опускала тело в могилу, поправила складки плаща на лице.

– Вы не должны были этого делать, – тихо сказал Элиас, остановившись в нескольких шагах.

– Кто-то должен, – ответила она, не оборачиваясь, и начала закидывать яму землей. – Вам, видимо, некогда. У вас война.

– Она была врагом.

Лира наконец подняла на него глаза. В сумерках они казались почти белесыми.

– Была. Теперь она – труп. И трупу все равно, под каким знаменем он служил. Ему нужна могила, чтобы не распространять заразу и не пугать живых. Это практический вопрос, капитан. – Она снова взялась за лопату. – Вы принесли сюда свою войну. Она здесь останется. В земле. В памяти. В кошмарах ваших солдат. Вы не сможете ее просто увести, когда вам надоест. Она въелась. Как эта грязь. – Она указала лопатой на его сапоги, вымазанные в той же бурой земле, что была на поляне.

Элиас молчал. Ее слова были как холодный душ. Она не обвиняла его в жестокости. Она констатировала последствия. Как врач, ставящий диагноз: «Заражение. Источник – вы».

– А что мне делать? – спросил он, и в его голосе прозвучала та самая детская беспомощность, которую он не позволял себе показать перед другими.

– Лечить, – сказала она, закончив закапывать и утрамбовывая землю ногой. – Тех, кого можете. Своих. Чужих, если дойдут руки. И молиться, чтобы ваша война не принесла сюда чуму. Потому что от чумы я не знаю лекарства.

Она воткнула лопату в землю у края могилы, как простой деревянный крест, взяла свою пустую корзину и пошла обратно к деревне. Не оглядываясь.

Элиас остался один у свежей могилы в березовом перелеске. Где-то за спиной, в лагере, кто-то застонал во сне. Залаяла собака. Он смотрел на темный ком земли и думал о том, что Лира была права. Они принесли сюда не просто бой. Они принесли смерть. И смерть, в отличие от солдат, не уходит по приказу. Она оседает. В земле. В воде. В воздухе. В душах тех, кто ее видел.

Он повернулся и пошел к лагерю. К своим солдатам. К тем, кто уже начал заражаться этой тихой, беспокойной болезнью после первой крови. Ему предстояло стать для них не только командиром, но и… чем? Целителем душ? Он не знал как. Но он знал, что с этой ночи что-то изменилось. Война перестала быть абстрактным «походом на зло». Она стала конкретной, как эта могила на опушке. И пахнущей той же сырой, холодной землей.