Рейдер – Крестраж # 1 (страница 11)

Одно из самых поганых описаний моей жизни, в тех «книгах» — это пребывание в доме… родственников. Я, на самом деле, помню очень много другого… ко мне отношения. Как защитить себя и не голодать, хотя бы первое время, тоже вопрос не из лёгких, и об этом тоже стоит подумать.

От всех этих планов разваливалась голова. Не было единой структуры и чёткого порядка действий. «Там», когда я читал, я очень легко представлял, что я сделаю. Но стоило попасть в логическую линию — небольшое изменение, и всё, можно сливать все далеко идущие стратегии.

Пока я размышлял, настал вечер и небо в окнах больничного крыла стало постепенно темнеть, накладывая тени на окружающую действительность. За закрытыми дверями послышался негромкий разговор и возмущённое, приглушенное женское восклицание.

— Добрый вечер, Гарри. Мальчик мой, нам нужно поговорить.

Глава 7 Первые шаги

Сейчас–то я понимаю, зачем директор носит мантии таких вырвиглазных расцветок. И это отнюдь не чудачество какое или признак иной эксцентричности, но совершенно прагматичный подход. Существуют две таких традиционных фишки легилиментов в одежде, отчего их достаточно легко вычислить из любой толпы магов. Можно сказать, своеобразная, профессиональная деформация. Вот такая вот, яркая и кричащая одежда, или наоборот, тускло–однотонная, лучше всего нейтральных тёмных цветов, без полутонов и выделяющихся деталей. Это сделано для того, чтобы взгляд на силуэте собеседника автоматически съезжал к лицу легиллимента, которое является единственным не раздражающим пятном, либо единственным, за что этот взгляд цепляется. Существует ещё несколько приёмов, но эти наиболее распространенные и не требующие специальных тренировок.

В таких вещах я научился разбираться, ведь я успел за три ночи усвоить первые двенадцать книжек из ста двадцати семи, в числе которых были окклюменция и легиллименция. Дальше на очереди была уже начатая колдомедицина и, судя по толщине дневника, переваривать его я буду ещё неделю, как минимум. Теперь я мог с профессиональной сноровкой защищаться от чтения и сам мог сносно читать поверхностные мысли и образы собеседника, знал на отлично школьную программу Хогвартса в пределах ЖАБА, разбирался в законах магической Британии тринадцатилетней давности на уровне среднего юриста, знал теорию магии и кто есть кто, и кто кому и кем приходится в мире магической аристократии западной Европы.

Как происходил процесс учёбы, я в подробностях объяснить не смогу, не хватит слов и описаний всех чувств. Просто прикладываешь ладонь к обложке тетради и задаешь в голове у себя желание взять–забрать информацию и проваливаешься в своеобразный транс, во время которого ничего не помнишь и не ощущаешь, из которого потом, тебя мягко выталкивает с уже готовыми знаниями, навыками и даже моторной памятью тела. Немного странное чувство, когда приходит понимание, что ты всё это уже знал и умел, но по какой–то причине внезапно забыл, а сейчас резко вспомнил. «Вот же оно! Вот! Как я мог такое забыть? Это же всё так элементарно!» Да… Странно и несколько пугающе, когда понимаешь, что за сокровище оставил мне Ханешь. Как он вообще сумел добиться такого эффекта и на каких принципах это работает? Как окклюмент и легиллимент я смог понять некоторые детали, но вот в целом механизм работы ускользал от понимания, критически не хватало знаний.

Так же я смог проанализировать ту защиту разума, что он на меня наложил. Мда… Оригинально, конечно, и на мой взгляд спорно. Это была не стандартная «Крепость» и не более сложный в исполнении «Лабиринт», это был ещё один прием окклюменции, достаточно своеобразный и имеющий один из несомненных плюсов, так называемый «Полигон». Всё дело в том, что «Полигон» позволяет спрятать на своей площади истинные воспоминания и атакующему легиллименту понадобится относительно много времени, чтобы до них добраться и прочесть. Кроме того, ещё нужно будет разгадать саму защиту и способ хранения знаний и образов и много ещё чего сопутствующего, что даёт время подготовиться сознанию обороняющегося. В качестве моей защиты выступал Лондон, каким я его помнил по немногочисленным экскурсиям с классом и редким поездкам с дядей, тётей и Дадли. Населённый Лондон, по улицам которого ездили многочисленные машины, ходили прохожие и очень много полиции, облаченной в черную тактическую форму, в касках, бронежилетах и с автоматами. По крышам иногда бликовали солнечными зайчиками оптические прицелы снайперов. Создавалось ощущение, что здесь проходит антитеррористическая операция или что сейчас по маршруту движения моего кэба проедет как минимум королева в компании других глав государств.

Именно спорным у меня был способ и место хранения моих визуализированных воспоминаний, реализованный в защите. Как таковой защиты и не было совсем, кроме очевидной «секретности» места. С другой стороны, любому среднестатистическому современному магу было очень трудно догадаться, где искать нужное, и был расчёт на косность мышления и незнания реалий маггловского мира. Моя память хранилась прямо тут, на входе, можно сказать, под носом у вторженца. Не думаю, что табличка «закрыто» на двери магазинчика с компакт–дисками по соседству с «Дырявым котлом» удержит кого–либо. Был расчёт на логику атакующего, и все ложные или поддельные воспоминания можно было складировать в центральной городской библиотеке «Лондона», до которой ещё нужно попытаться добраться, что, я подозреваю, будет нелегко, и что ещё больше укрепит нападающего в том, что он на верном пути.

Конечно, можно вломиться силой, при помощи заклинания «Легилименс», и практически насильно выпотрошить реципиента на нужные сведенья, а потом потереть за собой «Обливейтом», тут в защите нет ничего лучше, чем «Крепость», работающая в основном на собственной силе воли мага, накопленной ментальной энергии и воображении. «Лабиринт» позволяет активно обороняться и даже атаковать, а вот «Полигон» — сносно спрятаться. Ведь для этих двух заклинаний нужен в памяти твой визуализированный образ, к которому ещё следует пробиться или найти, конечно, если у тебя есть защита, собственноручно созданная, наведённая другим легилиментом или приобретённая с помощью ментального артефакта. Можно ещё попытаться пройти защиту с помощью «Империуса», тут ключевую роль играет сила воли волшебника и практически ничего больше, а почти гарантированно проломить любую защиту можно только при помощи «веритасерума».

И вот теперь я сидел в вертящемся офисном кресле в одной из каморок магазинчика компакт–дисков, окружённый плоскими мониторами привычного мне вида из «той» жизни и необычных для времени нынешнего, и смотрел увлекательное кино, очень жаль, что без звукового сопровождения. На центральном экране отображалось изображение происходящего в реальности, на правом — то, что происходит у меня в голове, а на левом транслировалась разбивка на квадраты с видеорядом с подключённых в разных местах камер слежения.

Силен! Старая сволочь! Буквально с первых секунд разговора, одним только взглядом, без помощи палочки, погрузил меня в транс и буквально вышиб сознание в мой наблюдательный пост, но застопорился на первой линии обороны с привратником–барменом в «Дырявом котле». Наверное, только поэтому мне удалось незаметно спрятаться, так как Дамблдор не ожидал увидеть даже намёка на ментальную защиту. И вот теперь он выглядел несколько заторможенным и взволнованным. Оглядевшись, он решительно потопал на выход.

Двадцать три раза он пытался пробиться сквозь препятствия к центру «моего города», где, как он предполагал, находится хранилище моей памяти. Первый раз его сшиб классический такой двухэтажный красный лондонский автобус в двух шагах от дверей бара. Во второй — его зарезал заточкой какой–то забулдыга, прямо тут, буквально за углом моего магазинчика. В третий — его арестовала полиция после того, как он показывал мою фотографию постовому, и отволокла в участок, где его в камере насмерть запинали пьяные докеры. В четвёртый — он даже не понял, от чего умер, так как его череп нашла крупнокалиберная пуля снайпера. Семь раз у него крали его палочку уличные карманники, после чего он умирал достаточно быстро. Два раза, с наложенными заранее дезиллюминационными чарами, он пытался пройти к центру города, но тепловизоры у спецназа резали на нет такой действенный ранее способ. Четыре раза он пытался серией аппараций пройти какое–то расстояние, но одновременно с этим невидимым быть невозможно, а сектора обстрела были подобраны очень грамотно, уж это–то я знаю. Пять раз его подрывали смертники. Даже небо было закрыто барражирующими вертолётами и воспользоваться метлой ему не пришло в голову, зато в эту самую голову случился классический кирпич. Красный такой, вылепленный из ноздреватой глины и приятной тяжести и увесистости.

— Я вот не пойму? Он что? Мазохист? — сейчас я весело крутился на стуле и, отталкиваясь от стола, катался на колёсиках кресла по маленькой комнатке моего НП. — Это же песец как больно!

В данный момент директор сидел за барной стойкой и разговаривал с барменом «Дырявого котла». В баре камер наблюдения не было, даже здесь работали законы магии, но была одна, через улицу, напротив мутного окна бара. И тут я заметил, какое–то несоответствие. Бросив взгляд на центральный монитор, я увидел, как из кривого, тонкого носа профессора двумя струйками на седую бороду капает кровь, а глаза наполняются запредельным ужасом. Непонятно, чего это он?… Бармен там, конечно, внушает, взгляд у него очень опасный и какой–то равнодушный, что–ли, и что–то мне очень сильно напоминающий из «той» жизни. Не могу вспомнить. Но выглядит конечно, да! Двухметровый верзила в традиционном шотландском килте и гетрах, в белоснежной рубашке с вышивками и галстуком–шнурком, скрепленным серебрянной фибулой. С рубленым, грубоватым лицом и белыми волосами под тэмом в тон килту, в черно–бело–серую клетку. Всегда стоит в тени, меланхолично протирая белоснежной салфеткой сверкающую первозданной чистотой пивную кружку и старается не выходить на освещенное место перед стойкой.