Рэйчел Кантор – Жизни сестер Б. (страница 59)

Твоя любящая мама-репка

Мой самый дорогой малыш, у меня не хватает сил открыть книгу, чтобы узнать, до плода какого размера ты уже вырос. Судя по тяжести, ты теперь размером с дыню, но ведь на прошлой неделе был репой: разве ты способен расти, когда я ничего тебе не даю? Каждый день я пью бульон, который приносит мой добрый муж: пью ради тебя, пока он не выходит наружу. Я стараюсь взбодриться, правда, ради тебя и твоего дорогого папы, который теперь смотрит на меня тревожным и гнетущим взглядом, а не потакающим, как это было, когда ты имел размер стручка гороха, и мы думали, что мое неважное состояние «в пределах нормы». Поэтому я говорю «дыня», так как дыня способна выжить без матери, в отличие от чечевицы, инжира и даже лимона.

С мыслями об этом я и обращаюсь к тебе – не знаю, смогу ли поговорить с тобой завтра или даже сегодня вечером. Мой дорогой малыш, ты будешь сильным, ты будешь очень-очень сильным, ты будешь бороться изо всех сил, которые у меня остались, и со всей мощью, с которой я прежде боролась с жизнью и судьбой, и эта борьба подарила мне тебя, так что борьба – это хорошо! Никогда не сдавайся – и будешь жить! Если ты будешь жить, то мне не страшно умереть. Слушайся папу, моя прекрасная дыня, моя хорошая сильная дыня, потому что без меня ему будет грустно. Он поддерживает меня, твой папа, даже когда сам не осознает, он поддерживает меня, а я, хоть и в меньшей степени, его; то же самое он сделает и для тебя, а ты, когда станешь старше, или даже сейчас, для него. Для этого нам и дается жизнь, моя единственная и неповторимая дынька: чтобы мы могли поддерживать друг друга, зная, что нам тоже помогут. Думаю, нет ничего более важного.

Твоя печаль будет отличаться от отцовской, и он вряд ли об этом узнает: он будет скучать по тому, что имел, по тому, чего слишком долго ждал, и решит, что ты испытываешь то же самое. Но ты будешь скучать по тому, чего у тебя никогда не было, по тому, чего ты не знаешь и не можешь назвать, хотя этот голод невозможно утолить. Итак, я желаю, чтобы у тебя все сложилось лучше, чем у меня. Требуй от отца ласки и внимания; он с радостью одарит тебя и тем и другим, и даже бо́льшим, если поймет, что тебе это нужно, и тогда ты вырастешь прекрасным и смелым, а он поделится с тобой всеми хорошими качествами. Он сделает из тебя по-настоящему замечательную дыню!

Границы начинают размываться: в этой маленькой комнате толпятся создания, мелькают черты ушедших от нас, надеясь отыскать себе новое место: ум твоего дяди, стойкость и ясность тети Энн, гениальность и самодостаточность Эм – ты обязательно полюбил бы эти души, а они полюбили бы тебя! Забота и жертвенность Марии, услужливость Элизы, мамина любовь, они здесь, с нами, каждый день, они хотят наполнить тебя. Ты станешь частью того, какими они были или есть; я ощущаю это и радуюсь – значит, они не мертвы! Будь так на самом деле, я спокойно могла бы умереть.

Прости за эти странные видения, маленький плод – может, завтра я смогу объясниться точнее и выразить все словами, которые ты – и я! – сумеешь понять, и пусть все наши мечты сбудутся.

Беллы

Глава, в которой вдовец скорбит

Колокола через дорогу убрали, и распорядок старика сбился.

С постели он зовет дочерей, зовет сына: кто-то должен его обслужить. Вот бы он поспал: он все время меня проклинает, просит Эм, малышку Энн, Брена или мелкую, как ее там. Зовет даже Марию, Элизу, которые умерли так давно, что я их не застал.

Пятипенс! – кричит он, вспомнив обо мне. Пятипенс! Пятипенс!

Он бросает что-то на пол. Плиний или другую книгу, которую держит под рукой, но не читает.

Если я не подойду, он испачкает постель – уверен, мне назло, хотя как знать.

За завтраком он напоминает мне, что Шарлотта оставила все свое имущество – так он его называет – именно ему. Кажется, считает, что это дает некое превосходство надо мной. Не таким я представлял своего зятя, говорит он, как будто я мог забыть. Он возражал против нашего союза, а теперь решил, будто бы сразу знал, что любимая дочь – его любимая дочь – не сможет такого пережить.

Уж вы-то умеете принуждать женщину к деторождению, подумал я, но не сказал вслух.

Чаще всего он безобиден. Надевает жилет и показывает мне картину Бренуэлла с изображением девочек, с которой Бренуэлл стер себя, проявив, что бывало редко, здравый смысл. Могла бы красоваться на любой стене! – восклицает Старик, имея в виду стену любого музея, любого великого человека. На самом деле, только лицо Энн по-настоящему напоминает о давно скончавшихся девушках. Хотя портрет ее написан грубо, в нем отражается ее неуверенность: она бы сбежала через заднюю часть холста, если бы могла. Лицо Лотты здесь более мягкое и приукрашенное, а Эм выглядит удивленной (Эм вообще ничему не удивлялась).

Наши работодатели ничего не знают об угасании старика. Как его «помощник», я выполняю работу за него и за себя, а также терплю его выходки. Знаю, он жаловался, что мне не хватает «усердия», имея под этим в виду, что я не такой и поступаю не так, как он; а еще я остался жив, тогда как его сын умер. Когда Старика не станет, я «подам заявку» на его должность, и получу отказ, потому что мне не хватает статности и квалификации. И все мои труды ничего не будут значить. Я обещал Шарлотте позаботиться о нем, и я позабочусь, но своим я написал: когда придет время, пусть мне отдадут восточное крыло. Я не желаю Старику ничего плохого, но уж поскорее бы.

Возможно, вернувшись домой, я больше не стану заниматься добрыми делами, возможно, я просто буду глядеть на океан, стоя у дюн, как это сделала Шарлотта, когда мы, молодожены, вместе туда ездили. Мы могли бы остаться здесь жить, подумал я тогда, среди изобилия, вдали от ядовитого воздуха этого города; она подружилась бы с моими сестрами и жила бы в спокойствии, среди людей, которые о ней заботятся, она могла бы быть счастлива, ведь она всегда жаждала только простоты. Но я не стал об этом говорить, потому что она не хотела слушать. Так что я просто смотрел, как она стоит у дюн, глядя в даль на океан и словно думая: мир приходит и уходит, как и люди в нем, и события тоже, туда-сюда, туда-сюда, а мы остаемся, хотя и не по своей вине. И сбрасывала ногой песок с края, как бы говоря, что земля, на которой мы стоим, и не земля вовсе.

Я не мешал ей стоять, пинать песок и смотреть. Часть силы она черпала в одиночестве, еще часть – находясь рядом со мной. В конце концов второе вытеснило первое, потому что она слишком долго жила без любви, слишком долго ее заставляли стоять в одиночестве. Будь у нас время, я бы осторожно подтолкнул ее к тому, чтобы вернуть ей хоть немного одиночества, если бы она его вынесла, так как именно из него она черпала свою истинную сущность, которую я любил, и все то, что она создала и что мне дорого.

Я просматриваю все написанное ею. Я не могу уничтожить написанные ею слова. Страницы Эмили невменяемы, они показывают ее не с лучшей стороны, поэтому я сжег их вместе с писаниной ее брата. Я узнал, что Старик разрезает письма Шарлотты и раздает их по кусочкам всем желающим. Вряд ли он делает так ради денег, он просто хочет выступить в роли дающего, потому что они требуют, ее «поклонники», заваливая нас электронными письмами и звонками. Я вынес из его комнаты столько писем, сколько мог. Они будут храниться у меня, в целости и сохранности, пусть даже обо мне в них упомянуто дурное.

Как выяснилось, я не ошибался в своих предположениях: в те годы Лотта, несмотря на всю мою услужливость, просто терпела меня, не испытывая особой симпатии. Одному богу известно, почему она уступила.

Впрочем, я знаю почему. Она достигла точки невозврата: загнала себя в темный угол. Я бросил ей спасательный круг, когда у меня не было другого выбора: либо протянуть руку помощи, либо уйти навсегда, ведь мое сердце страшно тосковало по ней, и она поймала этот круг. Она прекрасно понимала: не ухватись она за меня, смерть унесла бы ее течением. Лотта никогда не была глупа. Это я глуп. По сей день обманываю себя, что она меня любила, хотя знаю, что ей просто нравилось быть любимой. Легко любить женщину, которую никто раньше не любил, поскольку твоя любовь, даже недооцененная, кажется самым сильным чувством на свете, бросающим вызов смерти.

Эх, если бы.

Полагаю, неправильно ходить по дому, который когда-то был живым, думая: это выбросить и это тоже выбросить. Все выбросить, кроме сочинений Шарлотты и некоторых вещей, пока они хранят ее запах, и коробочки с рецептами Эмили. Все остальное – хваленая библиотека Старика с первыми изданиями и неразборчивыми заметками на полях, гнилая мебель, швейные принадлежности старой тетушки, которые до сих пор лежат на буфете в гостиной, эти мерзкие (слишком громкие) часы, солдатики Бренуэлла – все на выброс, как были выброшены ужасные койки, когда мы поженились. Семья исчезнет, запомню ее только я и читатели, которые, конечно, ничего о них не знают.

Почему вы не заметили, что она больна, говорит тиран, вена пульсирует у него в шее. Я бы заметил, продолжает он, если бы мне разрешалось ее повидать, если бы ты сообщил мне правду, а не врал. А ты скрывал ее от меня! Мою маленькую Лотту!

Я ничего подобного не делал, а вот то, что он за Шарлоттой не ухаживал, это правда. Я избавил ее от необходимости отвечать ему, а когда надежды уже не осталось, спрятал ее от всех. Если бы она могла говорить и признаться в своих чувствах, то сказала бы, что хочет побыть одна. Она устала любить этого мужчину, который всегда только забирал – ее молодость, добродушие, даже деньги, – ничего не давая взамен, кроме ощущения, что она все делала неправильно, что плохо заменяла тех, кого он потерял, что она была никем.