Рэйчел Кантор – Жизни сестер Б. (страница 34)

Если бы только миссис Р. с ним познакомилась!

Если бы только миссис Р. никогда с ним не встречалась.

На написание такого романа уйдет год! Смогу ли я провести целый год с простушкой?

Няня-простушка продвигается вперед. Теперь уже сама мать интересуется Бренфордом. Как там поживает образец? Вот, посмотрите, отвечает няня-простушка, и достает еще одну фотографию: приятный цвет лица, широкая улыбка. Няня придерживала этот снимок для подходящего момента: они в огромном пустом доме, мать и ее семья, здесь так много безлюдных комнат.

У меня есть идея, говорит мать. Ты, может, сочтешь это за каприз, но твой замечательный брат случайно не согласится… стать гувернером для моего малыша?

Няня-простушка изображает изумление. Прикрывает рот рукой, делая резкий вдох.

Даже не знаю, миссис Ричардсон! Однако спросить не помешает…

Это правда, няня-простушка? Это правда, что ты и представить не могла связь между мадам и твоим братом? Ты действительно думала, что он может заинтересоваться девочками-подростками? Возможно, ты воображала, будто интрижка с матерью поднимет вас на новый уровень в глазах этой семьи? Мальчик перестанет пинаться, девочки задумаются о твоих чувствах, быть может, тебя пригласят на ужин со всей семьей, никакого больше изгнания на кухню и обеда в компании беззубого садовника? Разве ты не предполагала, что подобная связь поможет твоей семье еще быстрее разбогатеть, тем более что ее муж давно при смерти? Скажешь, что такая мысль даже не приходила тебе в голову? Сводница! Сутенерша!

Меня тошнит от няни-простушки – у этой героини не самый приятный характер, да у нее вообще нет характера.

А где же была я? Продумывала Сюжет или, точнее, роль сюжета в Сюжете. Хитрая няня!

И вот так случилось, что Бренфорда, крепкого парня двадцати пяти лет, наняли к Ричардсонам… И денег, естественно, пообещали куда больше, чем платят няне-простушке.

Что еще будет в романе? Только развитие событий: интриги, теннис, смех. Два года шорохов за закрытыми дверями, спутанные волосы, неуместный смех; безвкусица, опоздания, слишком долгие взгляды; слова мы и нас – а няня и не в курсе! Она надеется на Фрид, она видит брата лишь таким, каким всегда знала, энергичным, но благородным. Случившееся легко опознать, хотя и больно представить.

Любят ли они друг друга, мать и Бренфорд, или это просто похоть между стареющей матроной и неповзрослевшим мальчиком? Миссис Р. хочет считать себя юной; мальчик воображает себя выросшим. В такой теплице растет вожделение; а что касается любви, мне трудно ее изображать, поскольку я никогда ее не видела.

Итак, дело подходит к разоблачению и развязке. Застукает их садовник, ибо он омерзителен. Он будет за ними шпионить. Чтобы добавить драматичности, пусть они окажутся на берегу моря. Семья уезжает в отпуск, оставив Бренфорда дома! Но он не может находиться в разлуке со своей возлюбленной – и тайком следует за ней! Любовники проводят время в раздевалке; там-то их и замечает садовник! Он верен своему хозяину или, что более вероятно, чувствует возможность наживы – и поэтому шантажирует, причем неумело, или со злости просто сдает их. В любом случае, муж в ярости.

Почему садовник поехал в отпуск вместе с ними? Не знаю, потом с этим разберусь.

Мать утверждает, что садовник ошибается, где он вообще увидел этого гувернера, этого мальчика, который вряд ли сможет заинтересовать женщину? Только не здесь! Когда ей предъявили доказательства (какие именно? фотографию? письмо? оброненную ленточку?), жена срывается! Говорит, что он проявил силу, то есть настаивал, а она сопротивлялась! Она никогда не предала бы мистера Ричардсона! Почему она молчала, почему не уволила негодяя? Ох, любимый мой Ричард, я не хотела тебя беспокоить, поскольку твое здоровье такое хрупкое. Но, конечно, увольняй мальчишку, ты сам знаешь, как будет лучше. И сестру тоже: она теперь странно на меня смотрит.

Приходит письмо от адвоката, но Бренфорд не появляется, а продолжает прятаться среди кустов, свистом подзывая свою даму, оставляя записки среди теннисных мячей, которые она не видит, ведь теперь ей не с кем играть, поэтому следом присылают судебный запрет.

Но вернемся к няне. Что же с няней? Кульминация поджидает ее даже раньше: она наконец узнает о том, что и так для всех было очевидно. Сгорая от стыда, она уезжает из этого дома, пока брата не нашли, и возвращается к родным, для которых за четыре года стала чужой. Ее отъезд, кстати, как раз может насторожить садовника, который из подозрений последует за хозяйкой, но няню это уже не волнует, – на ней лежит ответственность за начало их отношений, но не за разоблачение.

Да, так и есть, именно эту историю я хотела бы рассказать.

Разлука и разлука

Глава, в которой Бренуэлл томится по своей Даме (от лица Эм)

Я: Вот Все Самое Хорошее, то есть ребрышки; а здесь благополучие, это капуста. Нам же нравится, как Энни сложила салфетки? А ее тюльпаны?

Папа, Лотта, Энни согласно кивают, передают еду.

Бренуэлл, лицо помятое, салфетка прикреплена к воротничку.

Папа, Лотта, Энни, я произносим тосты и слова благодарности, пытаясь улыбаться.

Бренуэлл, вздыхая, затем вздыхая еще сильнее.

Папа, Лотта, Энни едят, рассказываю веселые истории, хвалят еду.

Бренуэлл, стонет.

Я: Бренуэлл, ты не произнес тоста и не похвалил капусту. В чем дело?

Брен: Моя Дама меня не забыла. Но она так мучается, что врач запретил ей поддерживать связь!

Я, ем вкусные ребрышки руками: Твоя миссис Робинсон мучается из-за разлуки, поэтому доктор и прописал ее побольше!

Брен: Это любовь довела ее до срыва! И хотя сердце ее разбито, она согласна с запретом, ведь здоровье у нее не очень крепкое.

Я: Скажи на милость, в чем же разница между разлукой и разлукой?

Брен: Мне нельзя посылать ей стихи.

Я, с удовольствием поедая капусту: В дом Робинсонов.

Брен: Да.

Я: Иначе муж их увидит.

Брен: Он не так уж внимателен, но да.

Я, отламывая кусочек рогалика: Развода она не хочет.

Брен: Это было бы неразумно.

Я: Ведь тогда она останется ни с чем.

Брен, вскакивая: Как это ни с чем! Со мной!

Я, с удовольствием поедая рогалик: Я и говорю: ни с чем.

Брен, садится обратно: Муж у нее – не очень хороший человек.

Я: Придется ждать, пока он умрет, и тогда ей что-нибудь достанется – вдобавок к твоему ничему.

Брен: Было бы неплохо. Она готова всем со мной поделиться.

Я, передавая ребрышки: Всем, кроме бедности! Может быть, в нашем достопочтенном доме найдется комната для твоей Дамы! Ее дети пусть спят на кухне, а вы с ней – в гостиной.

Брен: Ты ничего не знаешь о Любви!

Я: Глядя на тебя и на нее, я понимаю, что Любовь требует денег, – вот что я успела понять!

Лотта, встает, слова вылетают из нее – вжух! – как из воздушного шарика: Она жестока! Отмахивается от твоей любви, а это непростительно! Иначе зачем все эти сказки про мучения и слабое здоровье? У нее вполне хватило сил лечь с тобой в постель! Она жаждет любви, но не хочет любить! То, что ты ее любишь, для нее куда важнее самой любви. Твоя любовница жестока, и никакая она не Дама!

Брен: Она бесконечно меня любит, так что заткнитесь обе! Энни знает всю правду, верно, Энни? Скажи им: Дама не врет!

Энни выбегает из комнаты, как ребенок.

Папа: Передай, пожалуйста, капусту.

Красная комната

Глава, в которой Шарлотта, ухаживая за папой, придумывает дурнушку Джейн

День 1

Лучше не задумываться о неудачных отношениях с Учителем, потому что папе сделали операцию!

А нельзя ему восстанавливаться дома? – спросила я.

Если сумеете перевезти его в койке на пятьдесят миль или дальше, ответил хирург.

Тридцать дней? – уточнила я.

Небольшой срок, сказал он, если в итоге ваш отец сможет видеть!

Я забронировала палату для восстановления в Дж., рядом с операционной, где под моим присмотром отец будет поправляться. С ванной и мини-кухней. Все это, как ни странно, красного цвета. Красная обивка, красный ковер, красный чехол для чайника! Опишу все отцу, так как он не видит, но и разговаривать ему тоже нельзя. Тогда он не узнает о красноте этой комнаты, пока с него не снимут повязки. Свет в комнату, кроме того, что попадает внутрь из-за штор, пропускать нельзя. Ведя записки в такой темноте, я и сама могу ослепнуть, и за мной присмотрит папа, который к тому времени станет видеть, и так далее.

Его выздоровление я представляла иначе. Мы с папой в комнате – пожалуй, не настолько красной, – у него на глазах повязка, но язык развязан. Я бы читала ему газету; мы бы обсудили события дня. Он научил бы меня чему-нибудь – греческому, например. Преподавание придало бы ему сил, потому что у него появилась бы цель и повод гордиться моими успехами. Мы бы пошутили о моей готовке, он же знает, что я в этом не спец (есть он будет только овсяную кашу: когда проголодается, чуть поднимет руку, и я залью пакет горячей водой – вот он и рад). Я не воображала, что мы станем разговаривать без умолку; думала, будем просто сидеть в дружеской обстановке, и папа станет размышлять о том, что мы обсуждали, или планировать дальнейшие уроки, я буду писать, и он спросит, что это я пишу, и я наконец прочту ему Стихи, прочту из этой книги, и, если он одобрит, я, трепеща, зачитаю ему и слова Учителя, и тогда он скажет, Будь прокляты эти издатели! Не сдавайся, Лотта! Напиши еще!