Рэйчел Кантор – Жизни сестер Б. (страница 36)

Тогда понадобится целая куча призраков, а еще пожар в доме и тайна. И красивые дамы. Что с ним случилось, с этим мужчиной, что он полюбил ничем не примечательную девушку?

Разумеется, он посрамлен, говорю. Разумеется, когда-то он был великим, а теперь, теперь…

Да он должен быть инвалидом, чтобы полюбить ничем не примечательную девушку!

И слепым, чтобы полюбить такую дурнушку.

Нет! Он всегда ее любил. Это его главная черта, способность ее видеть, заглянуть в глубину, разглядеть ее характер.

Как скажешь. Раз уж тебе хочется написать сказку про детей, для детей.

Нет! – говорю. Я буду писать о женщине! Она привлекает его как женщина…

Привлекает! Ты мечтательница, придумщица, разгильдяйка…

Я настаиваю! Она его привлекает! Привлекает такой, какая есть. Потому что отличается от других.

Судя по описанию, ей не под силу привлечь такого замечательного человека…

Да, он замечательный! Поэтому его не привлекают остальные. Они сияют, точно фальшивые бриллианты, а вот она…

Сияет, как настоящий бриллиант?

Она не сияет, говорю. Она из позолоты.

Из позолоты. А его влечет к золоту.

Его влечет к ней, влечет к настоящему. Он влюблен в ее характер.

Первый и единственный. Редкая находка!

И так далее.

Если бы я могла изгнать себя из этой красной комнаты, так бы и поступила.

День 7

Спать трудно из-за ноющего зуба. Сначала я не обращала внимания, но теперь, если забываю о нем, он вновь резко о себе заявляет. Поэтому я не сплю, а к челюсти приложен пакет со льдом.

Сегодня пасмурно, из-за штор совсем не проникает свет. Когда приходит санитарка, я спрашиваю, какой день, и она отвечает, четверг. А я говорю, хорошо, но какой четверг, чтобы она назвала дату, иначе как мне узнать, сколько дней прошло: один или восемь? Вам бы выйти на улицу, предлагает она. И оставить папу? Ни за что! Она пожимает плечами и прикладывает к папиному лицу влажную ткань.

Недавно я споткнулась и закричала. Папа зашевелился: Лотта, пробормотал он, и я обрадовалась: он услышал! он за меня волнуется!

Я хочу кашу, говорит он.

Возможно ли раствориться в темноте? Когда санитарка вернется, обнаружит только мои ботинки и исписанный блокнот. Будь тут зеркало, я бы увидела в нем лишь половину человека: тень, намек.

Я не сплю (как минимум) уже два дня.

Другой день

Еще одна ужасная ночь, боль в зубе обострилась. Я хватаюсь за стул обеими руками, чтобы не закричать. Возможно, я все-таки кричу. Кажется, помню, как стояла над кроватью отца, держась за челюсть и вопя о несправедливости, о его несправедливости, о том, что он никогда меня не учил, как Брена, не обсуждал со мной события, как с Марией, не стрелял, как с Эмили, не уделял время лишь мне одной. Что никогда не хвалил мои рисунки, сочинения, хорошо выраженную мысль, что никогда ничего не видел в своей маленькой Лотте.

Я помню этот крик, но я не могла так кричать, поэтому, наверное, это был сон.

В том сне я ударила по стене рукой. Удар я до сих пор ощущаю, и это подтверждает силу моего воображения.

Следующий день

Я перестала отслеживать дни.

В этом мире, говорю, нет утешения.

Никакого? – спрашивает Мария.

Когда ты молода, утешить тебя может сестра или друг.

Но?

Этого недостаточно. Сестра – не мать, а друг – не отец.

У нас была мать, говорит она, был отец.

Мы всегда оставались сиротами.

Родители нас любили. Все родители любят своих детей.

Это ты так говоришь. Я не помню, чтобы меня любили. Каково это, быть любимой?

Лотта, тебя любят! А когда родителей не станет, нас будут любить мужья.

У нас не будет мужей, говорю я.

Откуда тебе знать?

Я уже не первой свежести. Не знаю, как объяснить, что внутри, да это и не важно, ведь снаружи я не хороша.

А кем бы ты хотела быть любимой?

Я его не знаю.

Но можешь представить.

Представить не могу.

Кто он, Лотта?

Не заставляй меня его представлять.

Он хороший, Лотта? Сильный? Видит то, что у тебя в душе, видит твою сущность и внутреннюю красоту?

Я не стану играть в такую игру, сестра: слишком жестоко.

Скажи только, какой он.

Нет.

Скажи хоть слово, опиши его.

Он хороший.

Еще!

Он сильный.

И еще, прошу!

Не могу больше! Слишком больно воображать то, чего у меня быть не может. Не требуй от меня такого!

Еще одно!

Не могу!

Еще двадцать дней в темноте. Я боюсь за себя, ужасно боюсь.

День после

Меня будит голос. Кажется, санитарки, но это Мария.