Рэйчел Кантор – Жизни сестер Б. (страница 31)

Лотта (убирает руку): Я оставила всю слабость в прошлом.

Эм (смотрит куда-то вдаль): Ты меня не растрогаешь слезами и эмоциями.

Лотта: Не будет никаких слез.

Эм (переводит гневный взгляд на Лотту): Ты не изведешь меня лестью.

Лотта: Я не стала бы тебя обижать.

Эм: Тебе не удастся мне докучать.

Лотта: Я предлагаю кое-что обсудить.

Эм (сложив руки на коленях): Слушаю.

Лотта: Обсуждение касается безделья.

Эм: Продолжай.

Лотта: Один из аспектов безделья – это отказ действовать вне своей сферы; и чем у́же эта сфера, тем сильнее безделье. Писанина не требует особых усилий. А вот ставить слова друг перед другом, позволять им воздействовать на человека – это совсем другое дело!

Эм: Хочешь сказать, я бездельничаю? Мне не нужна лесть, но и критика тебе не поможет.

Лотта: Эм, я не тебя имею в виду! А Энн!

Эм (заинтересовавшись): Энн?

Лотта: Наша Энн пишет стихи! Мне это известно из разных источников.

Эм: Просто ты подслушиваешь наши разговоры.

Лотта (обводит руками тесную комнату): Как будто у меня есть выбор! Она пишет стихи, хочет, чтобы их читали, но ей не достает уверенности.

Эм: Младшей быть нелегко.

Лотта: Наверное, считает, что мы ее затмили.

Эм (сердито смотрит).

Лотта: Возможно, просто потому, что мы немного повидали мир.

Эм: Вероятно.

Лотта: Предлагаю издать сборник стихов. Напишем их втроем и сделаем себе имя. А те, кто смотрит на Энн свысока, думая, что она простая няня, увидит ее в новом свете. Она и сама увидит себя другой!

Эм: То же самое можно сказать и про тебя: твоя гордость задета равнодушием остальных.

Лотта: Вот бы наша фамилия стала знаменитой, иначе я пойду своим путем, сама буду публиковать.

Эм: Когда ты в последний раз писала стихи?

Лотта (подходит ближе): Давненько. Ладно, да, уже несколько лет не сочиняла, но они еще хороши. Прочитай внимательно и попробуй сказать, что это не так. Я уверена, что и стихи Энни тоже неплохие, ведь она девушка трудолюбивая, с острым умом и чувством.

Эм: Это верно.

Лотта: Тогда займемся этим делом?

Эм: Ради Энн?

Лотта: Ради Энн.

5.

Энн: Так мы сможем опубликовать стихотворения Эм?

Лотта (шепотом): Другого способа нет. Мы должны согласиться с ней, иначе ничего не выйдет.

Энн: Тогда я буду рада помочь, если ты будешь рада задействовать и меня.

Лотта: Эм сказала, чтобы не использовали настоящие имена.

Энн (кивает).

Лотта: Эм хочет издаваться как Ровер.

Энн (кивает).

Красавицы

Глава, в которой три сестры создают книгу (от лица Лотты)!

Дорогой дневник,

Я весь день улыбаюсь. Никогда не улыбалась так, как улыбаюсь сейчас, поскольку мы копаемся в наших стихах, выбираем, сортируем, проверяем. Мы не сентиментальничаем, мы жестоки, яростно обсуждаем каждую строчку; нам нужно защищать искусство и наши добрые имена (хотя мы планируем скрывать их под вымышленными). Мы облачились в доспехи проницательности и вкуса; мы ищем силу, глубину, хорошую рифму, а также ясные и правдивые образы. Мы снова гении Стеклянного города, Светлые Ангелы, четыре стороны света, хотя нас только трое: впрочем, Эмми достаточно умна, чтобы сойти за двух гениев – даже за трех! Я рада оказаться хотя бы в сноске, Энни тоже.

Детям знакомы такие минуты счастья, когда, забыв об остальном мире, они настолько теряются в дружбе и игре, что настоящее становится всем, а прошлое и будущее, в которых таятся все печали и заботы, – ничем. Их способности оттачиваются в этот момент, который потому и идеален. Некоторые обладатели мощной духовной натуры (среди которых и мои сестры) способны приблизиться к этому чувству через встречу с Природой или Духом, но в его самой сильной и могущественной форме мы испытываем это состояние только через союз умов, союз намерений. Я совсем забросила свою мечту о таком союзе – а в двадцать девять лет вновь нашла ее у моих сестер! Они способны вникнуть в мой разум, в мой дух и сердце и достойно их оценить. Они видят все множество моих недостатков и все равно любят меня такой, какая я есть!

Стихи, которые я отдаю на публикацию, старые, хотя от этого не менее любимы. Во многих затрагивается тема из Стеклянного города, выхватывая одно мгновение из этого повествования и развивая до вневременного пласта поэзии; я чувствую, что они хороши. Стихи Энни простенькие, но и они не должны отвлекать нас от главного замысла, то есть донесения стихотворений Эмили до всего мира. Пусть я мало чего добьюсь в жизни, но если преуспею в этом, то уже будет достаточно.

Дорогой дневник,

Мы смеемся за кухонным столом, придумывая псевдонимы. Рассматриваем очевидные варианты: Карлотта, Эммилисиус, Аннечка, Эммелина, Анника, Эмбли, Лотта, Аннабель. Затем Эм предлагает попробовать неженские имена, и мы соглашаемся. Я Картер. Эм становится Эмерсоном, а Энни – Артемисом. В качестве фамилии можно взять Бренуэлл, в память о тете, но можно подумать, что это в честь Бренуэлла, Единственного мальчика, поэтому лучше сократить до Белла – звучит ярко и отчетливо, даже звонко! К тому же сможем называть себя беллами, то есть красавицами, отчего даже Энни смеется.

Дорогой дневник,

Мне предстоит стать деловой женщиной. Из Энни посредника не выйдет, она просто отдаст свои стихи, и теперь, когда стихи выбраны, Эм нет до них дела, ведь самая приятная часть уже позади. Поэтому придется Картеру Беллу взяться за поиск издателя. Я уже узнала, что ни один приличный агент не возьмется даже взглянуть на наши труды и уж тем более их представлять, если их публикация не принесет доход, так мне сказали. Как такое возможно, если все дети учат стихи наизусть, если все студенты университетов (как я слышала) пишут работы о стихах, если все образованные люди должны цитировать стихи в своей речи, не понимаю, но и не спрашиваю. Нет смысла создавать интерес там, где он априори отсутствует. На нашей книжной полке я обнаружила имена уважаемых издателей стихотворений, но, когда я с ними связалась, они не проявили заинтересованности. Опубликуйте свои стихотворения, а потом обращайтесь к нам, сказали мне. Подвергать сомнению их странную логику замкнутого круга я не стала.

Но я продолжаю упорствовать и нашла идеальный вариант! Одно учреждение под названием «Всемирное издательство». Я подумала, что раз оно всемирное, то никому не отказывает, однако меня заверили, что нет, не всем можно публиковаться во «Всемирном издательстве», и, более того, они издали десятки сборников стихов (хотя, осмелюсь заявить, ни одного от трех красавиц!). К тому же, в отличие от «Большого издательства», как они его называют, во «Всемирном издательстве» мы, Беллы, можем участвовать в обсуждении вопросов, связанных с обложкой, дизайном, шрифтом и тому подобном, что нам подходит, тем более все мы умеем обращаться с блокнотом и привыкли создавать собственные небольшие книжки! Итак, дело сделано, лишь с одной оговоркой: для такого контроля над публикацией мы должны внести на нее средства. Мы зашли слишком далеко, чтобы останавливаться, говорю я, поэтому бумаги подписаны!

Дорогой дневник,

Новости крайне печальные. Я подписала наши контракты как Ш. Бронти, представитель трех Беллов, и во «Всемирном издательстве» решили, что это мистер Бронти, поэтому Пегий получил наши гранки и вскрыл посылку! Хотя она была адресована Ш. Бронти, а перепутать он не мог! По крайней мере, так мне все представляется. Факты таковы: посылка вскрыта, гранки разбросаны. К папе обратиться, конечно, не можем, поскольку он бы не одобрил нашу затею: ведь мы превзойдем Единственного мальчика, который благодаря редким появлениям в печати считается литератором, хотя, естественно, своей трезвостью и приличием мы превосходим его каждый день.

Дорогой дневник,

Я запросила повторную отправку гранок, пусть даже за дополнительную стоимость. Свалила вину на собаку Эмили, обозвала это невинное существо бесконтрольной дворнягой. Ровер, конечно, само спокойствие по сравнению с нашим домашним монстром: Ровер не загаживает свой дом, как это еженощно делает Пегий, но разве Единственного мальчика посмеют винить в уничтожении Литературы?

Дорогой дневник,

Пегий вернулся домой после ночного кутежа, плачет в коридоре – слышу его всхлипывания со своей койки. Почему вы не взяли меня? Литературный успех помог бы изменить мою жизнь, мне так его не хватало, вы же знаете, что все у меня складывается непросто, зачем же так унижать меня перед приятелями, они поймут, что вы от меня отказались, три тощие девчонки, хотя единственный поэт в этой семье – я, единственный настоящий творец! За что, Эмили, за что?

Пегий так сильно переживает, что даже хочется посочувствовать! Не его вина, что он вырос с осознанием, будто он король вселенной: он и должен был стать королем нашей семьи, то есть его вселенной, однако никто не наделил его способностью к самокритике и сдержанности, которые помогли бы ему добиться почитания. Вдруг слышатся крики Эмили, Отпусти меня, скотина! Мне больно!

Дорогой дневник,

Волнение от публикации было сильнее во время ее ожидания, чем когда все наконец свершилось. Шрифт оказался не таким, как мы представляли, страницы помяты, в словах опечатки, которые должен бы заметить редактор, если бы он вообще читал книгу, но в любом случае мы достигли желаемого результата.

Впрочем, нашу книжечку никто не покупает и никто не пишет рецензии, при этом издатель без конца заверяет, что она доступна любому желающему. В связи с этим нам предстоит принять некоторые решения. Пока Бренуэлл пирует, а папа мечтает, мы с сестрами соберемся, ведь нам нужен план!