Рэй Харт – Золушка и олигарх. Цена одной клятвы (страница 2)

Дима молчал. Его лицо, такое ясное и открытое, в этот миг осунулось, повзрослело на несколько лет. Внутри его детской грудной клетки что-то надломилось. Не ревность — ему не к кому было её ревновать. Это было другое, более страшное чувство — осознание собственного бессилия. Ему одиннадцать. У него в кармане лежат два рубля, которые мать дала на завтрак. А Алесе нужны тысячи, чтобы вырваться из того ада, в котором она жила. И он сейчас, здесь, на этом дубе, не мог дать ей ничего. Ничего, кроме своих слов. А слова его, как выяснилось, стоили не так уж много.

— Хорошо, — сказал он наконец. Голос его прозвучал ровно, почти спокойно, но в нём была та мрачная, холодная решимость, с какой мужчины подписывают капитуляции. — Раз ты так решила. Значит, ты выйдешь за богатого.

Она ожидала, что он начнёт спорить, уговаривать, злиться. Но он просто принял. Принял её правду, какой бы чудовищной она ему ни казалась. И в этом принятии было столько любви и боли, что Алеся вдруг захотела взять свои слова обратно. Засмеяться, сказать, что пошутила, кинуться ему на шею и никогда не отпускать. Но она не сделала этого. Потому что знала — это была не шутка. Это был план её выживания, её единственный шанс не повторить судьбу матери.

Они просидели на дубе до сумерек. Больше не было сказано ни слова. Только когда солнце окончательно село за лес и в воздухе загустела синева, Димка, как всегда, первым спрыгнул на землю — легко, по-кошачьи. Он подал ей руку. Его ладонь была тёплой и надёжной, как всегда. Она подала свою, и на мгновение их пальцы переплелись в знакомом, успокаивающем жесте — их последнем безмолвном «прощай».

Они пошли по тропинке к посёлку — два маленьких силуэта, исчезающих в вечерней мгле. Никто из них не знал, что на следующее утро машина увезёт Диму, и они не увидятся много лет. Никто не знал, что Алесины слова западут Димке в самое сердце и через годы он вернётся, чтобы исполнить её мечту, сам став тем «богатым мужем», о котором она грезила. И никто не знал, сколько боли, слёз и любви им предстоит пройти на пути друг к другу.

Это была их последняя встреча на том дубе — но не последняя встреча в жизни.

Глава 1. Чужая сторона

Утро перед отъездом Димкиной семьи, она запомнила в мельчайших подробностях, как запоминают лица умерших — с болезненной, почти невыносимой чёткостью.

С утра зарядил дождь — мелкий, косой, противный, какой часто случается в начале сентября, когда лето уже отступило, а осень ещё не решила, будет ли она золотой и щедрой или серой и беспросветной. Капли барабанили по ржавому карнизу, стекали по грязному стеклу, превращая вид за окном в размытую, дрожащую акварель. Дорога перед домом раскисла, покрылась лужами, в которых отражалось низкое, затянутое тучами небо.

Алеся стояла, прижавшись лбом к холодному стеклу их дома на Вокзальной, и смотрела. Она не шевелилась уже, наверное, час — с того самого момента, как в конце улицы показался чёрный автомобиль. Машина была большая, блестящая, совершенно чужеродная на этой разбитой сельской дороге. Она переваливалась по колдобинам, разбрызгивая грязь, словно гигантский жук, который по ошибке заполз не в ту среду обитания.

Алеся видела, как Димка с отцом выносили чемоданы — большие, кожаные, с блестящими замками. Видела, как мать Димы, сухопарая женщина в строгом пальто, последний раз оглядела дом, словно прощаясь с ним без сожаления. Видела, как Димка на мгновение замер у калитки и обернулся. Он смотрел не на свой дом — он смотрел на её окно.

Она не помахала. Не выбежала проститься. Просто стояла, как изваяние, и сжимала в пальцах край занавески — старой, пожелтевшей тюли, которую мать так и не собралась постирать. Ногти впились в растрескавшийся деревянный подоконник, оставляя полукруглые лунки. Ей казалось: если она сейчас пошевелится, то расплачется как сумасшедшая.

Машина тронулась. Димка сел на заднее сиденье, и она видела его светлую макушку сквозь стекло. Вот автомобиль миновал дом бабки Клавы с покосившимся штакетником, вот проехал мимо сельсовета с облупившейся вывеской, вот исчез за поворотом — там, где дорога уходила в сторону трассы. И всё. Тишина. Только дождь стучит по карнизу да где-то в соседней комнате бурчит и ворочается, просыпаясь, отчим.

В тот день из неё ушла последняя частица детства. Она этого ещё не знала, но чувствовала — внутри всё изменилось. Маленькая, тёплая ниточка, связывавшая её с миром, где существуют яблоки, подаренные просто так, где кто-то говорит «я на тебе женюсь» и это звучит не как насмешка, а как клятва. Ниточка оборвалась, и Алеся осталась одна в ледяной пустоте.

Первые недели после его отъезда были самыми страшными. Не потому, что стало хуже физически — физически всё осталось прежним. В доме всё так же пахло перегаром и кислыми щами, Валера всё так же то пил, то не пил, то был тихим, то бушевал. Страшно было другое — осознание того, что она теперь одна. Что некому больше сидеть с ней на дубе. Что некому подать ей яблоко, когда она голодна. Что некому заступиться за неё, когда отчим вваливается в дом пьяный и начинает искать виноватых.

Она ловила себя на том, что постоянно мысленно разговаривает с ним. Идёт по улице и рассказывает ему, как прошёл день. Садится за уроки и думает: «Димка бы это решил в два счёта». Ложится спать и видит его лицо перед закрытыми глазами. Это было как наваждение, как болезнь, от которой нет лекарства.

Потом боль стала притупляться. Как осколок стекла, попавший в тело, она со временем покрылась капсулой, заросла тканью — уже не ранила так остро, но напоминала о себе при каждом резком движении. Алеся приказала себе забыть. Вырезать его из памяти, как вырезают мозоли. Но это было невозможно.

Он не писал. И не звонил. Она ждала каждый день — первые месяцы с замиранием сердца выбегала к почтовому ящику, ржавой синей коробке на воротах. Но в ящике не было ничего, кроме редких счетов за электричество и пожелтевших газет. Телефон в их доме был — старый, чёрный, с тяжёлой трубкой и диском набора, но он звонил редко, и никогда этот звонок не был адресован ей.

— С глаз долой — из сердца вон, — сказала она себе однажды вслух, стоя перед треснувшим зеркалом в прихожей. — Так всегда бывает. Он там, в своей Германии, уже забыл тебя. И ты его забудь.

Но забыть было нельзя. Можно было только запереть.

И Алеся заперла. Замкнула ту дверь в душе, за которой жили все её надежды, и повесила на неё амбарный замок. Теперь у неё была цель. Цель была простой и ясной: выжить. Выбраться из этого дома. Вырваться из этого посёлка. И никогда, никогда больше не зависеть ни от одного мужчины, который может ударить, напиться, кричать.

Каждое утро, глядя в мутное зеркало, она напоминала себе об этом. В двенадцать лет она выглядела старше — не физически, а по глазам. В её карих зрачках поселилась та самая тоска, которую замечали даже чужие люди.

— Ты чего такая серьёзная, девочка? — спросила её однажды продавщица в сельмаге, взвешивая хлеб. — В твоём возрасте надо смеяться, бегать, а ты смотришь, как старушка вековая.

Алеся ничего не ответила. Просто взяла хлеб и вышла.

Дом на Вокзальной был её клеткой. С каждым днём она ненавидела его всё больше. Обои в коричневый цветочек, насквозь пропитавшиеся запахом табака. Потолок на кухне, вечно закопчённый, с жёлтыми разводами от протечек крыши. Ржавые трубы, которые начинали гудеть и вибрировать, когда кто-то включал воду. Скрипучие половицы, каждую из которых она знала наизусть, — знала, на какую шагнуть, чтобы пройти бесшумно, не привлекая внимания пьяного отчима.

И вездесущий запах. Запах бедности, страха и безысходности. Он въелся в стены, в мебель, в одежду. Его нельзя было выветрить — он возвращался снова и снова, как хроническая болезнь. Алеся боролась с ним как могла. Мылась каждый день, даже если вода была ледяной. Стирала свою одежду с маниакальным упорством, до дыр, только бы та пахла мылом, а не этим страшным, затхлым духом её дома.

Внешность стала её оружием. Осознав это рано, она пестовала её, как генерал пестует армию перед битвой. Тонкие черты лица, доставшиеся от матери, с каждым месяцем становились всё более выразительными. Огромные карие глаза, опушённые густыми, чёрными ресницами, притягивали взгляды. Волосы тяжёлым тёмным водопадом спадали на худые плечи. А главное — та горячая, отчаянная искра, что горела в глубине её зрачков. Она не давала ей сломаться окончательно.

А отчим… Отчим был чудовищем, но чудовищем привычным. Классический провинциальный садист: золотая фикса, прокуренные усы, жилистое, сухое тело, вечно пропахшее «беленькой» и машинным маслом (он работал то ли слесарем, то ли механизатором — точнее Алеся не знала). Валера был непредсказуем, как летняя гроза. Сегодня он мог быть относительно спокойным, даже шутливо-ласковым — проходя мимо, потреплет по голове, скажет: «Эх, красавица, вся в мать». А завтра — ввалиться пьяным и начать крушить всё вокруг.

Алеся изучила его повадки, как биолог изучает опасного хищника. Она знала, что когда он приходит с работы и ставит сапоги с глухим стуком, а не швыряет их в угол — можно выдохнуть. Знала, что когда он молча садится за стол и трёт ладонями лицо — скоро ляжет спать. Знала, что когда он начинает ходить из угла в угол и бросать на мать косые взгляды — пора прятаться.