Рэй Харт – Запах измены (страница 4)

— Да нет, я уже встаю. Просто поздно легла.

Интересно, с кем?

— Слушай, — я говорила мягко, доверительно, как настоящая подруга, — у нас с Сергеем сюрприз на выходные. Он хочет уехать за город вдвоем. Так что я, наверное, не смогу прийти на твой день рождения в субботу.

Молчание. Пауза, в которой она переваривала информацию и одновременно радовалась. Потому что «Сергей уезжает за город» в её голове мгновенно срифмовалось с «квартира будет пустой».

— Ой, — сказала она с притворным разочарованием, — как жалко! Но вы же так редко отдыхаете. Конечно, езжайте. А мы перенесём праздник, не проблема.

«Мы». Не «я». Уже «мы».

— Ты уверена? — спросила я. — Я чувствую себя виноватой.

— Глупости, — она рассмеялась. — Сережа важнее. Вы же семья.

Сережа. Опять.

Важнее.

— Спасибо, Насть, — сказала я и отключилась.

Посмотрела на телефон. Потом открыла приложение «Умный дом», которое мы установили год назад, чтобы управлять светом и отоплением. Я могла видеть, когда открывается дверь. В режиме реального времени.

Они даже не знают. Что я вижу. Что я слышу. Что я нюхаю.

Дураки.

Вечером Сергей пришёл домой с цветами. Тюльпаны. Жёлтые. Он не знал, что жёлтые — к разлуке. Или знал, и это был его способ попрощаться?

— Это просто так, — сказал он, протягивая букет.

Я взяла. Понюхала. Цветы пахли мокрой землёй и теплицей — никакой жимолости. Хотя нет. Жимолость тоже была. На его шее, у воротника. Слабая, но свежая. Они виделись сегодня. Может быть, днём. Может быть, в нашей машине.

— Спасибо, — я поставила тюльпаны в вазу. — Красивые.

Он смотрел, как я двигаюсь по кухне. В его взгляде — странная смесь: тоска и облегчение. Будто он прощается, но боится, что я замечу.

— Марина, — позвал он.

— Да?

— Ты любишь меня?

Я замерла с чайником в руке.

Вопрос, который не задают в здравом уме. Потому что либо ты знаешь ответ, либо боишься его услышать. Сергей боялся. Он спрашивал, чтобы успокоить свою совесть: если она скажет «да», значит, я ещё не всё разрушил, можно продолжать.

— А ты хочешь услышать правду? — спросила я, глядя на него поверх чайника.

Он не ожидал такого ответа. Обычно я говорила «конечно, люблю», как робот по расписанию.

— Всегда, — он шагнул ко мне.

Я поставила чайник на плиту. Повернулась.

— Я люблю тебя, Сергей. Но это не значит, что я слепая.

Кожа на его лице побелела. Идеально гладкая маска треснула на секунду — я увидела панику. Глаза расширились, зрачки прыгнули влево-вправо, ища пути отступления.

— О чём ты? — его голос моментально сел.

Я могла сказать сейчас. Выложить всё: запах, рубашка, Наста, корпоратив. Устроить ад. Разбить чашку о стену, заорать, зарыдать. Сделать то, что от меня ждут.

Вместо этого я улыбнулась.

— О том, что пришла весна, — сказала я. — И люди становятся странными. Ты спрашиваешь глупые вопросы. Я отвечаю честно. Чай будешь?

Он выдохнул. Плечи опустились. Маска снова налезла на лицо.

— Буду, — сказал он и отвернулся к окну.

Я смотрела на его спину. Широкая, сильная, в дорогой рубашке. Спина мужчины, который не знает, что я уже мысленно собираю чемодан. Я собираю по кусочкам ту Марину, которую он убил своим равнодушием.

Скоро я уйду.

Но сначала они должны заплатить.

Не деньгами. Я не меркантильная. Чувствами. Тем, что дороже: иллюзией, что всё под контролем.

Они думают, что управляют мной. Я два года была послушной глиной. Пластичной. Удобной.

Но глина, которую долго мять, становится твёрдой. И может разбить лицо.

Чай мы пили в тишине. Он сидел на диване, листал ленту. Я стояла у окна, смотрела, как фонари зажигаются в мокрой темноте. Город готовился к ночи — и к моему плану.

В одиннадцать Сергей сказал: «Я спать». Ушёл в спальню, не предложив составить компанию. Я осталась в гостиной, выключила свет, села в кресло.

В темноте проще думать.

Я вспоминала.

Не хотела — но воспоминания лезли сами, как глисты из раны.

Два года назад.

Мы тогда только поженились. Снимали домик в Суздале — неделю после свадьбы, без интернета, почти без связи. Зима. Снег по пояс. В доме топилась печь, и дрова пахли берёзой и смолой.

Сергей проснулся раньше меня. Я чувствовала — спиной, затылком, каждой клеткой — его взгляд. Он сидел на краю кровати и смотрел, как я сплю. Не деликатно-отстранённо, как сейчас. А жадно, собственнически, будто я могла исчезнуть, если он отвернётся.

— Ты красивая, когда не притворяешься, — сказал он, когда я открыла глаза.

— Я никогда не притворяюсь.

— Притворяешься. Что тебе всё равно.

Он наклонился, и его волосы упали на лицо — тёмные, жёсткие, пахнущие дымом. Поцеловал меня не в губы — в шею, чуть ниже уха, где бьётся самая тонкая жилка.

Я выгнулась. Не от стеснения — от предвкушения. С ним всегда было предвкушение, даже когда он просто брал меня за руку.

— Я хочу тебя, — прошептал он в кожу. — Прямо сейчас.

— Тогда докажи.

Он усмехнулся — грудью, всем телом. Схватил меня за талию и перевернул на живот. Я не сопротивлялась. С ним я вообще не сопротивлялась — это было самое страшное и лучшее. Я становилась податливой, как глина в его руках. Только он лепил не чаши — он лепил моё тело, мои стоны, мою душу.

Он вошёл сзади, без предисловий, но не грубо — глубоко, медленно, так, чтобы я чувствовала каждый миллиметр. Я вцепилась в подушку, закусила губу. Снег бил в окно. Печь гудела.

— Не молчи, — приказал он, и его голос дрожал от напряжения. — Я хочу слышать.

Я застонала — низко, гортанно, не стесняясь.

Он ускорился. Ритм ломался, сбивался, становился рваным — идеально, потому что идеального секса не бывает. Бывает настоящий. Когда он дышит тебе в затылок так горячо, что кажется, кожа плавится. Когда его пальцы вжимаются в твои бёдра, оставляя синяки, которые будут радовать неделю.

— Скажи, что ты моя, — прохрипел он.

— Твоя.

— Вся.