Рэй Харт – Запах измены (страница 5)

— Вся.

Он кончил с рыком, уткнувшись лицом мне в лопатку. Я чувствовала, как его сердце колотится о мою спину через мышцы и кожу. Как он тяжело дышит, как обмякает, но не выходит — остаётся внутри, будто боится, что я исчезну, если он отпустит.

— Я люблю тебя, — сказал он потом, в темноту, когда мы лежали в поту и пахли друг другом.

— Я знаю, — ответила я.

Тогда я знала.

Сейчас — нет.

Воспоминание оборвалось. Я сидела в кресле с мокрыми щеками.

Слёзы текли сами — предательская физиология, к которой примешивалась память тела. Моя кожа помнила его руки. Мои губы помнили его губы. Моя матка помнила, как он наполнял меня, будто хотел сделать ребёнка каждую секунду.

А теперь он не прикасается ко мне неделями.

Потому что отдаёт это всё ей.

Я встала. Прошла в ванную, умылась холодной водой. Посмотрела в зеркало. Та же родинка. Только глаза стали твёрже.

Завтра я куплю диктофон.

Не потому что собираюсь шантажировать. А потому что хочу слышать их ложь своими ушами. Иногда правда нужна не для суда, а для того, чтобы перестать сомневаться.

Я не сомневалась уже давно.

Но хотела насладиться.

Тем, как они будут врать мне в лицо.

А потом — как будут трахаться в моей постели, пока я «за городом с мужем».

Жестоко? Да.

Но, боже, как же приятно быть хищником, когда все вокруг считают тебя жертвой.

Глава 3. Сергей

Она знает.

Я понял это в тот момент, когда спросил «ты любишь меня?». Её ответ прозвучал как приговор. Не люблю, а люблю до сих пор. Будто это чувство доживает последние дни.

Я сидел на работе, смотрел в презентацию и не видел ни цифр, ни графиков. Только её лицо — спокойное, с родинкой над губой, с серыми глазами, которые стали слишком зрячими.

Марина всегда была умнее, чем я думал. Я привык к её мягкости, к её «хорошо», к тому, что она никогда не проверяет мои слова. А она, оказывается, всё это время собирала улики.

Не знаю, что именно она нашла. Запах? Слишком долгие задержки? Или просто женское чутьё, которое не обманешь?

Настя говорит, что я параноик. Что Марина ничего не подозревает.

Но Настя оптимистка. Она верит, что можно спать с мужем подруги и при этом оставаться «лучшей подругой». У неё вообще гибкая мораль — как спина у гимнастки. Гнётся в любую сторону.

Я не хотел этого. Честно. Не планировал. Всё случилось как-то… само.

После того как Марине поставили диагноз, я испугался. Не того, что она бесплодна — мне плевать на детей. Я испугался, что она сломается. Что та светлая, шальная женщина, которая лепила горшки в три ночи и смеялась над моими шутками, уйдёт в себя, в свою боль, а я останусь один в этой квартире с призраком.

И она ушла. Не сразу. Сначала перестала лепить при мне. Потом перестала раздеваться при мне — ходила в длинных футболках, закрывала дверь в ванную. Потом перестала ко мне прикасаться. Я думал, ей нужно время. Думал, она справляется сама. И я отступил — дал пространство, перестал лезть.

А потом пришла Настя.

Она появилась в нашей жизни за полгода до свадьбы — подруга Марины по художественной школе. Яркая, говорливая, пахнущая сладким. Марина обожала её, как обожают единственного ребёнка в семье: баловала, прощала, слушала часами про её бесконечные романы.

Настя первая обратила на меня внимание. Не как на мужа подруги — как на мужчину. Я это чувствовал по тому, как она наклонялась, когда я был рядом. Как поправляла волосы. Как смеялась громче, когда я входил в комнату.

Я не реагировал. Честно. Два года не реагировал.

А потом Марина перестала меня замечать совсем.

Мы жили как соседи. Я возвращался — она в мастерской. Я ложился — она ещё работала. Я уходил — она спала. Секса не было шесть недель. Потом восемь. Потом я перестал считать.

И однажды Настя осталась у нас ночевать после корпоратива — говорит, у неё ключи от квартиры забыла, а возвращаться поздно. Марина спала в мастерской — засиделась над скульптурой. А Настя пришла ко мне в кабинет, где я пил виски и смотрел в стену.

Она села на край стола. Подобрала ноги. Платье задралось.

— Скучаешь? — спросила она.

— С чего ты взяла?

— Ты всегда скучаешь. У тебя глаза как у пса, которого забыли покормить.

Она сказала это без жестокости. Даже с нежностью. И я, идиот, повёлся.

Мы не целовались тогда. Она просто подошла, положила голову мне на плечо и сказала: «Я бы про тебя не забыла. Если бы ты был моим».

Я не оттолкнул. Вот и вся моя вина — не оттолкнул вовремя.

Через неделю мы поехали в отель. Через две — она уже приходила в квартиру, пока Марина была в мастерской. Через месяц — я перестал чувствовать угрызения совести.

Потому что Настя была живой. Она трогала меня. Она хотела меня. Она не боялась своих желаний.

Она пахла резко, сладко, нагло. Не как Марина — деревом, глиной, дождём.

Сейчас, вспоминая, я ненавижу себя.

Но тогда — я просто хотел быть нужным.

Марина меня больше не хотела. Или я так думал.

А теперь смотрю на её спокойное лицо за ужином и понимаю: она знает. Молчит. Ждёт.

Но чего?

Когда я пытаюсь заговорить, она уходит в мастерскую. Когда я подхожу ближе, она отодвигается на сантиметр — ровно настолько, чтобы я почувствовал холод.

И я боюсь.

Не скандала. Не развода. А того, что она уйдёт молча, как всегда уходит — без стука, без прощания, оставив на столе кольцо и записку «Не ищи».

Она так сделает. Я знаю Марину.

Я сам превратил её в человека, который способен на такое.

Поздно вечером я написал Насте: «Завтра не получится. Марина что-то подозревает».

Она ответила через минуту: «Не выдумывай. Она просто устала. Приходи, я соскучилась».

Я не пошёл.

Вместо этого я сел на кухне, открыл ноутбук и зачем-то залез в её мастерскую — мысленно, конечно. Представил, что она сейчас лепит. Наверное, женщину. Всегда женщин.

Я никогда не понимал её скульптуры. Они казались мне грубыми, недоработанными. Как она сама.

Но сейчас я бы отдал всё, чтобы увидеть, как её пальцы мнут глину. Как она сосредоточена, кусает губу, поправляет упавшую прядь. Как свет из окна падает на её шею, и на родинку, которую я совсем перестал целовать.

Я больше не знаю, кто я — муж, любовник, предатель.

Я знаю только, что боюсь завтрашнего дня.