Рэй Харт – Запах измены (страница 2)

— Спала плохо, — ответила я, не выключая круг. Глина мокро шлёпала по ладоням. — Дождь шёл.

— О, кстати! — Настя заговорила быстрее. — У меня примерка платья сегодня в шесть, ты обещала со мной поехать. Не забыла?

Я не обещала. Но она всегда говорит «ты обещала», когда хочет получить моё присутствие.

— Помню.

— Ты какая-то... — в её голосе мелькнуло что-то похожее на беспокойство, но слишком театральное. Словно она репетировала эту интонацию перед зеркалом. — Марин, у тебя точно всё нормально?

Я посмотрела на чашу. Стенки выровнялись. Донышко плотное. Можно формировать край.

— Всё отлично, Насть. В шесть встречаемся?

— Давай в «Атриуме». Я кофе хочу, тот, с корицей. Ты угощаешь, потому что у меня зарплату задержали.

Обычно я угощала. Обычно я соглашалась. Обычно я была удобной подругой — как и удобной женой. Слушала её истории про неудачные свидания, поддакивала, когда она жаловалась на шефа, возила по магазинам на своей машине, потому что у Насти прав не было и она считала такси «унижением».

Удивительно, как быстро люди привыкают к твоей доброте. Как принимают её за данность, которая не требует благодарности.

Я выключила круг. Чаша застыла — серая, сырая, с отпечатками моих пальцев.

— Угощу, — сказала я в трубку. — До вечера.

Настя сбросила вызов, даже не попрощавшись — у неё это норма. Я смотрела на телефон минуту. Потом открыла её страницу в инстаграме.

Последние три поста — её фото на корпоративе в прошлую пятницу. Настя в чёрном облегающем платье с открытой спиной. Улыбка. Бокал. И на втором плане — край пиджака Сергея. Только край, незаметный, если не знать, куда смотреть.

Я знала. Я смотрела на их позы — она чуть повёрнута к нему корпусом, он смотрит не в камеру, а чуть вниз. Туда, где её открытая спина.

Комментарии: «Какие вы классные!», «Молодцы», «Настя, ты просто богиня».

Никто не заметил. Никто не искал.

А я искала.

Чаша на круге начала трескаться. Я не увлажнила края.

Задумалась.

В четыре часа я пошла в душ. Смыла с себя глину, модуляции настроения, остатки ночных кошмаров (мне снился запах, который душил, и я не могла вдохнуть). Встала под горячую воду, закрыла глаза.

Почему я не ору? Не бегу к Сергею с уликами? Не устраиваю скандал?

Потому что скандал — это слабость. Это мольба: «Обрати на меня внимание, я ещё здесь, я живая». А я не хочу молить. Хватит.

Мы с Сергеем поженились три года назад. В ЗАГСе он смотрел на меня так, будто я — его главное открытие. Не красавица, но его. Не идеал, но реальная. Он говорил: «С тобой я чувствую себя живым». И я верила. Глупая и счастливая до дрожи.

Первый год — эйфория. Секс на кухне, на полу, в машине. Он срывал с меня одежду, смеялся, кусал плечи. Я лепила его профиль, и он получался красивее, чем в жизни. Мы говорили до трёх ночи. Потом засыпали в обнимку, и я чувствовала его сердцебиение.

Потом я пошла к врачу. Бесплодие. Не приговор, но дорога длиной в годы лечения, гормоны, пункции, риски. Я сказала ему честно, в тот же вечер. Думала, он обнимет и скажет: «Нам никто не нужен, кроме нас».

Он сказал: «Мы справимся». И погладил по голове.

Как собаку, у которой сломана лапа.

С того вечера что-то изменилось. Сначала он стал реже прикасаться ко мне. Потом реже оставаться на ужин. Потом его командировки стали длиннее. Потом секс — раз в месяц, в темноте, молча, как медицинская процедура.

Я думала: он привыкает к новости. Даёт мне время. Не давит.

Я идиотка.

Он просто перестал меня хотеть. Я стала символом его неудачи. Мужская психика устроена иначе: если жена бесплодна, значит, он выбрал бракованный товар. Можно вернуть? Нет. Можно найти новый.

И он нашёл.

С запахом горького миндаля.

Я выключила воду. Посмотрела на себя в зеркало — мокрую, с синими венами под кожей, с родинкой, которую он когда-то целовал, а теперь игнорирует.

— Ну что, Марина, — сказала я своему отражению. — Ты долго притворялась удобной. Пора становиться неудобной.

В шесть я была в «Атриуме». Настя опоздала на двадцать минут — стандарт. Я заказала ей кофе с корицей и себе горький эспрессо. Сидела у окна, наблюдала, как люди спешат под мокрым снегом. Женщина в красном пальто тащила за руку ревущего ребёнка. Мужчина в дорогом костюме ругался по телефону. Девушка с короткими чёрными волосами, похожая на меня лет пять назад, смеялась в трубку: «Нет, он клёвый, просто я не готова».

Я была готова. Три года назад. Сейчас я не готова только к одному — к тому, чтобы снова быть обманутой.

Настя влетела в кофейню, как ураган — с громким «Приве-е-ет!», с поцелуем в щёку, который оставил влажный след. Я вытерла щеку не глядя.

— Ты не представляешь, что случилось! — выпалила она, плюхаясь на стул. Длинные светлые волосы — её гордость — рассыпались по плечам. Глаза голубые, кукольные, с длинными накладными ресницами. — Мне вчера предложили повышение! Представляешь?

— Поздравляю, — сказала я ровно, разглядывая её лицо. Искала следы вины. Интересно, вруны выглядят иначе? У них есть особый блеск в глазах, какой-то жирный, сытый? У Насти блестели глаза — от кофеина, от новостей, от желания говорить только о себе.

— Спасибо, — она взяла чашку, сделала глоток, поморщилась. — Остыл уже. Ты могла подождать меня.

— Могла, — согласилась я. — Не захотела.

Настя подняла брови. Я никогда так не отвечала. Я всегда была податливой, улыбчивой, «да-да-да».

— Ты странная сегодня, — протянула она, всматриваясь. — Плохо спала? Или с Серёжей что?

Серёжа.

Вот оно. Она сказала это так же естественно, как говорят о своей вещи. «Мой Серёжа». Мой. Присвоила уже.

— Всё нормально, — я допила эспрессо, чувствуя, как горечь обжигает горло. — Пойдём на примерку.

Мы вышли на улицу. Мокрый снег бил в лицо мелкими иглами. Настя накинула капюшон, взяла меня под руку — жест подружки, доверительный, тёплый. Её пальцы лежали на моём рукаве.

Я не отстранилась.

Когда мы пересекали дорогу, она вдруг сказала:

— Кстати, твой Сергей такой кавалер был. На корпоративе. Воду мне подал, когда я подавилась.

Я не смотрела на неё. Смотрела на светофор. Красный. Стоим.

— Правда?

— Ага. Милашка. Вы с ним, кстати, в последнее время не сильно... ну, не ссоритесь?

— Нет, — ответила я. — Мы вообще не ссоримся.

Потому что для ссоры нужно общаться. А мы просто живём в одной квартире, как два молчаливых призрака, которые иногда делят ванную.

— Ну и отлично, — Настя сжала мой локоть. — А то я переживаю. Вы же мои любимые.

Три слова, которые должны были звучать как утешение. А звучали как плевок.

Любимые. Да. Обоих любишь? Или уже выбрала, что любишь одного больше?

Примерочная оказалась маленькой комнатушкой с тремя зеркалами. Платье на Насте — серебристое, длинное, с разрезом до бедра — сидело как вторая кожа. Продавщица ахала. Настя крутилась, поправляла волосы, спрашивала «Ну как?».

— Хорошо, — сказала я. Ничего другого от меня не требовалось. Я здесь — функция. Зеркало с голосом.

— Точно не слишком открыто? — она провела рукой по декольте. Там было что показывать — Настя не стеснялась своей груди, своих бедер, своей сексуальности. Я всегда считала это её силой.

Сейчас я считала это её оружием.

— В самый раз, — ответила я, глядя на её отражение. — Серёже понравится.