Рэй Харт – Телохранитель для пышки (страница 1)
Рэй Харт
Телохранитель для пышки
Глава 1. Ком за левым ребром
Я паркую свой Mercedes G-Class у входа в башню Москва-Сити так, чтобы охранники видели, они знают, кто я, и мне не нужно разрешения.
Женщины с авто и весом двести двадцать лошадей под капотом не переставляют машины дважды.
Зеркальный лифт почти бесшумно несёт меня на сорок пятый этаж. Стекло отражает женщину, которую муж называет Варвара — с большой буквы, с холодком в голосе, с тем самым отстранённым уважением, которое хуже пощёчины. Платье сидит на мне как влитое: тёмно-синий шёлк, завышенная талия, вырез, который подчёркивает декольте, но не выставляет его напоказ. Волосы уложены в низкий пучок — непослушные льняные пряди всё равно выбиваются, делая меня похожей на учительницу, которая сбежала с гастролей любимой рок-группы.
Лицо. Да, меня называют красивой. Глаза — цвет воды в Баренцевом море, когда солнце пробивает тучи. Губы — без филлеров, спасибо, я люблю чувствовать, когда они улыбаются. И фигура. Михаил раньше говорил: «В тебе есть на что посмотреть, Варвара». Сейчас он говорит: «Варвара, этот цвет тебе идёт». Разница в формулировках, как пропасть по глубине Марианской впадины.
Мне недавно стукнуло двадцать девять. Муж старше меня на десять лет. Этого вполне достаточно, чтобы помнить меня девчонкой с двумя хвостиками на корпоративе его компании, достаточно, чтобы никогда не воспринимать всерьёз.
Лифт останавливается. Холл его офиса пахнет деньгами и кожей дизайнерских кресел. Никаких цветов. Михаил Глебович Ветров не терпит ничего, что отвлекает от дела. Секретарша — Марина, куколка с лицом эльфа и ногами от ушей — поднимает голову на звук моих шагов.
— Добрый день, Варвара Сергеевна. Михаил Глебович вас ждёт.
Она всегда говорит «ждёт», а не «просил передать». Потому что ждать для него — это выделить минуту из графика, а не желание увидеть.
Киваю, не замедляя шага. Каблуки Manolo Blahnik — восемь сантиметров, узкий нос, никакой платформы — весело выбивают ритм: «я-здесь-хозяйка, я-здесь-хозяйка.»
Дверь в кабинет приоткрыта.
Я не планировала подслушивать. Правда. Это случилось так же естественно, как задержать дыхание перед прыжком в воду.
— ...Адель, ты невыносима, — его голос. Тот самый, низкий, с хрипотцой, которую я слышала только по ночам. Теперь она предназначена кому-то другому.
Я замираю. Ручка двери холодная под пальцами. Я отдёргиваю руку. Слушаю.
— Нет, сегодня не получится. Вечером... — пауза. Слышу, как он выдыхает. Смеётся. Он смеётся. Михаил Глебович Ветров, человек, который улыбается раз в квартал, сейчас смеётся в телефонную трубку. — Вечером тоже нет. Завтра? Адель, прекрати капризничать.
Тон не официальный. Тон — «я разрешаю тебе быть дерзкой, потому что ты меня заводишь».
Желудок сжимается у меня под левым ребром. Не сердце — не будем о романтизировать. Соляное сплетение. Нервный узел, который отвечает за страх и унижение. Он сжимается так, что становится трудно дышать ровно.
Я пытаюсь вспомнить. Когда он в последний раз трогал меня не как куклу на витрине? Две недели назад. Мы смотрели фильм в домашнем кинотеатре. Он положил ладонь мне на живот — мягкий, предательски мягкий живот, который не уходит, сколько я ни занимаюсь с этим чёртовым тренером. Погладил. Я почувствовала тепло сквозь кашемир. Подумала: «Сейчас».
Он убрал руку. Сказал: «У тебя сахар высокий, Варвара. Конфеты больше не ешь на ночь».
Не «дорогая». Не «Варечка» — он никогда не называл меня уменьшительным, но хотя бы «Варвара» звучало прежде не как диагноз. А теперь он смотрит на мой живот как на проблему, которую нужно решить диетой и ненавистным мне спортом.
Грудь. Она у меня третьего размера, пышная, и он раньше... ладно, не будем о прошлом. Сейчас он берёт её в ладони так, будто проверяет спелость фрукта на рынке. Оценивает.
— Ладно, до встречи, — говорит он в трубку. И уже мягче, почти воркующе: — Да, заеду.
Он кладёт телефон на стол. Я слышу, как пластик касается дерева. Толкаю дверь.
Не стучу.
Потому что Варвара Сергеевна Ветрова не стучится в кабинет собственного мужа.
Он поднимает голову. Очки в тонкой оправе — тёмная черепаха, стёкла с лёгким диоптрийным увеличением, делающим его светлые глаза чуть больше, чем они есть на самом деле. Глаза — цвета мокрой гальки. Холодные.
Высокий. Худощавый, но не хрупкий — под рубашкой угадываются мышцы, которые он поддерживает плаванием и правильным питанием. Светлые волосы зачёсаны назад, ни одного седого волоска, ему тридцать девять, но выглядит на тридцать пять и будет выглядеть так до пятидесяти. Потому что такие мужчины не стареют, они становятся дороже.
На мне его взгляд останавливается на секунду. Оценивает моё новое платье. Не восхищается.
— Варвара. Ты рано.
Раньше он говорил «ты вовремя». Теперь я везде прихожу рано или поздно и никогда в самый раз.
Он встаёт из-за стола. Обходит массивное чёрное дерево, приближается. До меня долетает запах его парфюма — Creed Aventus, дым, ананас, кожа. Я когда-то дарила ему этот флакон. На годовщину.
Его руки ложатся мне на плечи. Губы приближаются к моей щеке.
Чмок.
Воздух. Губы не касаются моей кожи. Просто движение — звук, который ничего не значит. Поцелуй в миллиметре от уха.
Я чувствую тепло его дыхания на мочке. И всё.
— Дорогой, — говорю я. Мой голос звучит ровно. Я научилась этой ровности за два года брака. Она давалась кровью из носа в первую половину супружеской жизни. Теперь — автоматическая реакция, как у собаки Павлова на звонок. — Как прошли переговоры?
Он отстраняется. Возвращается за стол. Садится, поправляет манжеты — платиновые запонки с гравировкой «MV», его инициалы, конечно же.
— Успешно. Подписали контракт с китайцами.
Я сама сажусь в кресло напротив. Кожа скрипит под тяжестью моего тела. Я специально выбираю кресло помягче — Михаил заказал их из Италии, и жёсткие, как церковная скамья, остались для посетителей, которых он хочет побыстрее выпроводить.
Моё кресло — в углу, у журнального столика. Я его передвинула полгода назад, когда поняла, что смотреть на мужа сквозь столешницу из морёного дуба — это метафора всей моей жизни.
— У тебя ко мне дело? — спрашиваю я. Хотя он никогда не звал меня просто так.
Он снимает очки. Протирает стёкла специальной тряпочкой. Этот жест — нервный. Я знаю. Обычно он так делает, когда собирается сообщить мне что-то неприятное.
— Да, Варвара. — Он надевает очки обратно. Смотрит поверх стёкол — так учителя смотрят на двоечников, по крайней мере в моей школе так было. — Нашёл тебе замену.
Бровь, которую я поднимаю — результат многолетних тренировок перед зеркалом. Высокая, насмешливая, свободно летит вверх.
— Замену? В каком смысле?
— Телохранителя. — Он откидывается в кресле. Сцепляет пальцы домиком. — Твой старый...
— Григорий, — подсказываю я. Но я его никогда не считала телохранителем, просто запасной водитель.
— Да. Григорий ушёл на пенсию. Я вижу, что он не справляется со своей задачей. В итоге, я нашёл другого. Помоложе. Настоящего профессионала своего дела. Завтра он приедет к нам в дом.
Я молчу три секунды. Смотрю на его пальцы мужа — длинные, тонкие, без колец. Он никогда не смотрит на мои руки.
— Зачем мне опять телохранитель, Михаил? — спрашиваю я. Спокойно спрашиваю. Варвара Сергеевна никогда не истерит. И не потому, что воспитание — просто я поняла: моя истерика его забавляет. А деловая холодность — раздражает. Я всегда выбираю раздражение. — Три года без охраны ходила по магазинам, в спа-салоны, на завтраки с подругами. И ничего. Жива.
Он усмехается. Одним уголком губ. Этого достаточно, чтобы я захотела запульнуть в него хрустальной пепельницей с его же стола. Но я сижу не двигаясь.
— Дела стали серьёзнее, Варвара. Суммы — другие. Конкуренты — без принципов. За твою голову могут попросить выкуп. — Он наклоняется вперёд, и я вижу, как напрягаются желваки. — А я не собираюсь тратить деньги на ерунду.
«На ерунду».
То есть на меня.
Два года назад он заплатил за нашу свадьбу три миллиона долларов. Цветы из Голландии, лебеди в пруду, платье от Zuhair Murad. Я была не ерундой. Я была инвестицией. Красивая, пышнотелая блондинка с голубыми глазами и дипломом МГИМО, и очень богатыми родителями — лучшее дополнение к его портфолио.
Теперь — ерунда.
— Поняла, — говорю я. Коротко. Совсем нет желания теперь с ним разговаривать. — И что он за человек?
— Завтра увидишь. — Михаил уже не смотрит на меня. Берёт со стола айфон. — Надеюсь, ты не будешь от него сбегать, как от Григория.
Я смеюсь. Громко, по-настоящему. Он поднимает взгляд.
— Милый, Григорий засыпал на посту, — говорю я. — Я сбегала от него, потому что он храпел громче, чем твой Ferrari. С новым, если он не будет кряхтеть как дед и засыпать в машине, я, так и быть, постараюсь быть паинькой.
Он кивает. Уже не слушает. Пальцы скользят по экрану.
И в этот момент я вижу.
Телефон лежит на столе. Экран погас, но не успел заблокироваться после разговора. Последний вызов — имя и возраст, которые он, умный мужик, забыл скрыть.
«Адель, 24 года. Рыжая бестия.»