Рэй Харт – Телохранитель для пышки (страница 3)

Глава 2. Терминатор в моей гостиной

Просыпаюсь от абсолютной тишины.

Эта тишина — неправильная. Сегодня тишина — как вата в ушах после взрыва. Потому что взрыв был. Просто я его проспала.

Поворачиваю голову. Часы на прикроватной тумбочке, показывают половину девятого, я люблю поспать подольше.

Простыня слева — нетронутая. Подушка — как её положила вчера горничная, с двумя взбитыми валиками. Ни вмятины. Ни тепла, от его тела.

Михаил не приехал.

Ни в час ночи. Ни в три. Ни под утро.

Выдыхаю. Медленно, считаю до десяти, как учил меня мой дорогой психолог. Я стабильно хожу к нему два раза в месяц.

— Ну что ж, — шепчу себе под нос. Голос сухой, как прошлогодний лист. — Варвара, привыкай засыпать и просыпаться одна.

Я помню, как в детстве мама ждала отца. Сидела у окна в халате, с сигаретой, смотрела, как зажигаются фонари. Он приходил под утро, пахнущий чужими духами и свободой. А она молчала. Потому что быть сильной — это молчать, когда хочется выть.

Я не буду выть. И ждать у окна подавно. Я собираюсь жить свою лучшую жизнь.

Встаю. Иду в ванную. В зеркале — женщина с опухшими веками и следами от подушки на щеке. Смываю остатки вчерашней туши. Смотрю в глаза — голубые, как вода в бассейне, где я не была уже месяц.

— Ты красивая, — говорю себе. Пальцы касаются мягкого живота. — Муж просто слепой.

Но слепые не замечают изъянов. А он замечает каждый лишний сантиметр, каждую складочку. Значит, он видит. Просто не хочет замечать.

Душ. Вода горячая, почти обжигающая. Стою под струёй, пока кожа не становится розовой. Мыслей совсем нет. Только пар и аромат геля для тела.

Не торопясь одеваюсь. Лёгкий брючный костюм — бежевый, льняной, брюки свободного кроя, жакет на одной пуговице. Под ним — белый топ без рукавов. Волосы не собираю. Пусть падают на плечи — тяжёлые, чуть вьющиеся на концах, причёска как в студенческие времена.

Спускаюсь на первый этаж.

Особняк в Серебряном Бору — это не дом, это выставка достижений народного хозяйства по разделу «личное богатство». Лестница из белого мрамора с коваными перилами — парижское литьё, мы его ждали полгода. Хрустальная люстра весом под центнер — венецианское стекло, каждый плафон — ручная работа. На стенах — картины, которые я выбирала сама, когда ещё верила, что делаю уют в семейном гнёздышке.

Сейчас они просто висят. Дорого. Бездушно.

Внизу — суета. Все разговаривают полушёпотом.

Повариха Лидия Петровна — круглая женщина с руками, умеющими всё, от бефстроганов до безе — мелькнула в дверях кухни и тут же исчезла, как мышь. Домработница Зоя с салфеткой прижалась к стене, делая вид, что протирает плинтус, который и так блестит. Дворецкий Николай — старый военный, вышколенный до дрожи в коленках — замер у шкафа с серебром, даже не кашлянул.

Все на цыпочках. Все знают.

Конечно, знают. Когда хозяин не ночевал впервые за два года... для них это событие, как крушение Титаника в прямом эфире.

— Доброе утро, — говорю я сразу всем. Громко и чётко. Чтобы им было слышно. Чтобы поняли: я не сломлена. Я боец.

Николай вылетает из ниоткуда:

— Доброе утро, Варвара Сергеевна. Завтрак готов. Прикажете подавать в малой столовой?

— Подавайте.

Прохожу в малую столовую — комнату с окнами в сад, где мы с Михаилом завтракали по субботам. Потом он стал завтракать в кабинете.

На столе — овсянка с ягодами, свежевыжатый апельсиновый сок, тонкий омлет с сыром, круассаны. Лидия Петровна постаралась. Как будто вкусным завтраком можно заменить отсутствие мужа.

Сажусь. Беру вилку. Ем.

Еда не чувствуется. Жую механически. Смотрю в окно на сад — гортензии, розы, подстриженные кусты. Всё цветёт. Всё живёт своей жизнью. Только я застряла между съеденным круассаном и телефоном, который молчит.

Он не позвонил. Не написал: «Извини, задержался». Потому что Михаил Глебович Ветров не извиняется. Он просто ставит меня в известность.

А сегодня он не счёл нужным даже ставить.

Доедаю омлет. Запиваю соком. Вкуса нет. Только горечь на корне языка — та, которую не смыть ни апельсинами, ни круассанами.

Николай появляется снова. Кашляет в кулак.

— Варвара Сергеевна, ваш новый... э-э-э... сотрудник уже прибыл. Ожидает в гостиной.

Телохранитель.

Я и забыла. Среди пустой постели, безвкусного завтрака и шёпота прислуги этот человек вылетел из головы.

— Хорошо. Скажите, я сейчас.

Промокаю губы салфеткой. Встаю. Поправляю жакет — не мнётся, льняной богемный хаос, я люблю его за это.

Гостиная.

Две комнаты на втором этаже, соединённые аркой. Итальянская мебель — мягкая, тёмно-синяя, с золотым кантом. Рояль «Steinway», на котором никто не играет. Камин, который топится раз в год, когда мы ждём гостей из Лондона, чтобы они почувствовали себя в Англии.

И он.

Стоит у окна. Спиной ко мне.

Я вижу плечи. Широкие — пиджак (тёмно-серый, отличный крой, явно дорогой, но не кричащий) сидит как влитой, под ним угадываются мышцы, которые не накачаны в тренажёрном зале для галочки.

Выше Михаила. На голову, на полторы. В небольших дверях ему пришлось бы пригибаться, но он стоит ровно, как штык. Позвоночник — струна. Военная выправка, но без дешёвого лоска: не выпячивает грудь, не сводит лопатки. Просто стоит. Смотрит в окно.

Волосы аккуратно уложены — тёмные, почти чёрные, но на свету наверняка отливают. Не знаю, какого цвета глаза. Зато чувствую запах — даже отсюда, с порога. Мята. Свежий лосьон после бритья. Чистота, которая не пахнет химией. Пахнет мужчиной, который знает, что такое душ в пять утра.

Он не обернулся.

Прошёл уже почти минуту, как я стою в дверях. Слышал, как я спускалась по лестнице — каблуки выдают меня за десять метров. Слышал, как остановилась.

Но он даёт мне время. На осмотр. На оценку. На то, чтобы я почувствовала себя в безопасности — мол, я внимательный, я ничего не пропускаю, ты можешь меня не бояться.

Или на то, чтобы я поняла: он не собачка, которая бросается знакомиться. Он профессионал. А его профессия — ждать.

Ладно. Продолжаем.

— Доброе утро, — говорю я. Голос — светский, с лёгкой ноткой снисхождения, как будто я приветствую нового водителя. — Вы, должно быть, мой телохранитель?

Он поворачивается.

И я отшатываюсь.

Делаю маленький шаг назад — инстинктивно, потому что тело реагирует быстрее мозга.

Он нереальный.

Это слово глупое, подростковое. Но другое не лезет в голову. Нереальный красавчик — вот как его описать. Скулы острые, как бритва, но без хищной угловатости — больше похоже на античную статую, которую оживили и одели в Brioni. Подбородок с едва заметной ямочкой — чёрт, у него ямочка, как у голливудской звезды девяностых. Губы — чётко очерченные, без улыбки, но не тонкие. Такие губы привыкли молчать.

Но глаза.

Глаза — это атомный взрыв в тихом омуте. Тёмно-синие. Не голубые, не серые с синевой — именно синие, как глубина океана на закате. Редкий цвет. Опасный цвет. Потому что в таких глазах можно утонуть, даже не заметив, как подошёл к краю.

И они смотрят на меня.

Однажды я видела похожие глаза, но тот взгляд принадлежал погибшему человеку. Это, точно был не он.

Он смотрит. Одну секунду. Не дольше. Взгляд скользит по лицу, задерживается на глазах — моих глазах — и уходит в сторону. Как будто я — элемент обстановки, который нужно проверить на безопасность, а не женщина.

Эта секунда — удар дефибриллятором. Не в грудь — в живот. Током прошивает от солнечного сплетения до кончиков пальцев.

Я не знаю, что это. Шок? Испуг? Или просто мой организм, забывший, что такое мужское внимание, реагирует на красивого мужчину?