Рэй Харт – Пышка на острове. Как выйти замуж за миллионера (страница 2)

Алекс сел рядом с Лизой. Она почувствовала запах его одеколона — терпкий, с нотками кожи и денег. Он положил руку на стойку рядом с её локтем — не прикасаясь, но так близко, что кожа Лизы покрылась мурашками.

— Вы просто прекрасны, Лиза, — сказал он.

— Ты бы видел меня утром без макияжа, — ответила она по-русски, потом попыталась перевести: — You... would see me... in morning... no paint on face... like a potato.

Алекс рассмеялся. Глубоко, гортанно. И налил ей ещё один коктейль.

Это была ошибка.

Лиза выпила. Потом ещё. Потом она смутно помнила, как Ира и Дейв куда-то отошли — кажется, танцевать под песню, которая играла на повторе уже в десятый раз. Она осталась с Алексом. Он что-то говорил, она смеялась, хотя он, вероятно, говорил о курсах доллара или о своей яхте. Ей было всё равно. Ей было тепло, хорошо и слегка тошно, но тошноту она отогнала силой мысли, как опытный йог.

— Я никогда не была замужем, — вдруг выпалила она по-английски, и этот факт показался ей верхом остроумия. — Знаешь почему? Потому что у меня есть уточки. Они заменяют мне мужчин.

— Ducks? — переспросил Алекс, поднимая бровь.

— Резиновые, — пояснила Лиза, — they are rubber. And they never cheat.

Алекс явно решил, что это метафора, и кивнул с серьёзным лицом. Он придвинулся ближе. Его колено коснулось её колена. Она не отдёрнула ногу. Наоборот — ей показалось, что это приятно. Как будто её тело вспомнило, что оно вообще-то женское и может хотеть не только кексики и новую уточку в коллекцию.

Она взяла бокал. Выпила.

А потом всё поплыло.

Бар «Безумный кайот» закружился в безумном танце. Огни стали длинными полосами, как на фото из девяностых. Лиза попыталась сказать что-то умное про амортизацию основных средств, но из её рта вылетело только: «Алекс, у тебя... красивая родинка... на шее... она похожа на маленькую... уточку».

Он засмеялся. Или нет? Она уже не различала.

Ира вдруг возникла перед ней, как видение — размазанное, но настойчивое.

— Лизка, ты чего? Ты зелёная!

— У меня глаза зелёные, — с достоинством ответила Лиза. — И вообще, я... я сейчас... я посижу тут, на этом прекрасном диване. Он кожаный. Как у настоящего мачо. Я буду мачо.

Она встала со стула, сделала два шага в сторону кожаного дивана у стены, грациозно (как ей казалось) рухнула на него, поджала ноги, положила голову на подлокотник и закрыла глаза.

— Сейчас, — пробормотала она, — я отдохну одну минуточку... и мы пойдём... искать мужей... богатых... с яхтами... Алекс, ты где? У тебя есть яхта?

— Lisa, are you okay? — голос Алекса доносился откуда-то сверху.

— Я в полном порядке, — выдохнула Лиза, чувствуя, как кожа дивана прохладно липнет к её щеке. — Я бухгалтер. Я могу спать где угодно. Даже... даже на балансе.

Ира пыталась её поднять, но Лиза уже была в том состоянии, когда тело становится мешком с картошкой, а сознание отключается как старый компьютер: без предупреждения, с тихим «пиу» и мыслью о том, что всё самое важное не сохранено.

Последнее, что она осознала — это Алекс, склонившийся над ней, его рука, гладящая её по волосам, и его голос, полный одновременно беспокойства и восхищения:

— О... детка, ты самый очаровательный пьяный бухгалтер, которого, я когда-либо встречал

А потом — тьма.

Глубокая, тёплая, пахнущая кожей дивана, чужим одеколоном и будущим стыдом, который накроет её завтра утром вместе с похмельем и осознанием, что она уснула в баре в Лос-Анджелесе в платье с блёстками, а её подруга сейчас, наверное, целуется с каким-то Дейвом на танцполе.

Ира потом расскажет, что Лиза во сне пробормотала: «Дебет с кредитом... я тебя сведу... я тебя... уточкой...» — и улыбнулась.

Это была самая эротичная улыбка, которую Алекс видел в своей жизни. Он снял пиджак и укрыл её, потому что в баре было прохладно. А потом сел рядом и заказал себе виски.

Глава 2. В которой океан впервые видит русскую бухгалтершу, а безымянный палец получает повышение

Лиза Мышкина умерла.

Нет, не буквально. Но её организм подал заявление на увольнение, и, кажется, профсоюз его одобрил. Голова раскалывалась так, будто внутри поселился маленький отбойный молоток, которым управлял обиженный гном. Во рту было такое ощущение, будто там переночевала кошачья семья, причём без подстилки. А язык напоминал наждачную бумагу, которой оттирали сковородку после неудачного эксперимента с «Глазом дракона».

Но самым ужасным была жара.

Не московская, привычная, когда прячешься в тени и пьёшь квас. Нет. Это была американская жара — наглая, влажная, она залезала под кожу и устраивалась там на постоянное место жительства, прямо рядом с чувством стыда. Лиза лежала с закрытыми глазами и пыталась понять, почему её тело расположено не горизонтально, а как-то подозрительно вогнуто, словно она — банан, которого попросили изобразить гамак.

Гамак.

Она резко открыла глаза — и мир поплыл. Бежевый потолок из плотной ткани, сетка, сквозь которую просвечивает солнце. Где-то рядом кричат птицы. Не воробьи, нет — такие наглые, гортанные, явно американские птицы, которые пьют кофе и жалуются на ипотеку.

Лиза с трудом приподняла голову. Шея затекла, потому что она спала в позе, которую йоги назвали бы «креветка в стрессе». Глаза слипались, но она протёрла их кулаками — и мир наконец сфокусировался.

Голубой.

Сначала она подумала, что у неё галлюцинации. Что это инстаграм-фильтр, наложенный на реальность. Но нет. За какие-то жалкие сто шагов от неё — может, чуть больше, Лиза пока не могла оценивать расстояния трезво — плескалось нечто такое огромное, синее и бесконечное, что у неё перехватило дыхание.

Океан.

Она никогда не видела океан. Максимум — Чёрное море в Анапе, где вода напоминает рассол, а галька норовит залезть в купальник. Здесь же вода была цвета... какого? Она перебирала в голове названия из своих карандашей для рисования по номерам. «Бирюзовый»? Нет, слишком зелено. «Кобальт»? Слишком темно. «Цвет спокойной истерики»? Вот это ближе.

Волны накатывали на белый песок с ленивой грацией сытого кота. Далеко на горизонте маячила яхта. Воздух пах солью и свободой — и, если честно, немного рыбой, но Лиза решила об этом не думать.

— Господи, — прошептала она осипшим голосом. — Как бы здесь шикарно смотрелась моя новая жёлтая уточка.

Это была самая искренняя мысль, которая посетила её за последние двенадцать часов. Она живо представила: резиновую уточку на волнах, её глупую мордочку, которая плывёт к горизонту, а за ней — вся коллекция. Папа бы сказал: «Лизка, ты дура, но дура с хорошей фантазией».

Она попыталась встать.

Тело издало звук, похожий на скрип несмазанной телеги. Ноги отказывались слушаться, живот бурчал на языке, который Лиза не понимала, но подозревала, что это ругательства. Её повело в сторону, потом в другую, и только чудом она не рухнула обратно в гамак, а устояла — на не твёрдых ногах, с закрытыми глазами, как новорождённый жираф.

— Ира! — крикнула она. Получилось не крик, а сипение умирающего тюленя.

Она огляделась. Пляж. Белый песок, который неприлично хрустел под ногами. Пальмы — настоящие пальмы, не в горшках из «Леруа Мерлен», а живые, растрёпанные, с кокосами, которые явно замышляли недоброе. Вдалеке — большой дом. Белый. Двухэтажный. С террасами, колоннами и таким количеством окон, будто архитектору не доплатили за стены.

— Это не наш отель, — констатировала Лиза вслух. — Наш отель пах мочой и мексиканскими песнями. А здесь пахнет... большими деньгами.

Она опустила взгляд на себя. И замерла.

На ней был купальник.

Не тот, который она брала в поездку — розовый, с рюшками, который делал её похожей на зефир. Нет. На ней был чёрный раздельный купальник с высокой талией и таким лифом, который поддерживал грудь бережно и надёжно, словно был оплачен отдельным чеком. Сверху — лёгкая накидка из полупрозрачной ткани, цвета слоновой кости. Всё вместе выглядело так, будто её одевал стилист с хорошим вкусом и большим бюджетом.

— Как они нашли мой размер? — удивилась Лиза, подёргав бретельку. — В Америке же всё на два размера меньше или на два больше, а тут... идеально.

Она сделала шаг к дому. Песок обжигал пятки — там, где не доставала тень. В голове билась одна навязчивая мысль, кроме пульсирующей боли: «Что вчера было? Что вчера было?» Она помнила бар «Безумный кайот». Кожаный диван. Алекса — красивого, высокого, с родинкой на шее, похожей на уточку. А потом — темнота. И всё.

— Я больше никогда не буду пить, — пообещала себе Лиза, спотыкаясь о собственную ногу. — Никогда. Даже сок. Даже квас. Даже если папа привезёт свой самогон, который он гонит в бане.

Она шла к дому, когда что-то блеснуло на солнце. Прямо на её пальце. На безымянном пальце левой руки.

Лиза остановилась так резко, что если бы была машиной, её бы оштрафовали за резкое торможение. Она поднесла руку к лицу — и мир вокруг неё перестал существовать.

Кольцо.

Обручальное кольцо.

Тонкое платиновое кольцо с большим бриллиантом, который сейчас сверкал так нагло, будто говорил: «Да, детка, я здесь».

— Нет, — сказала Лиза. — Нет-нет-нет-нет-нет.

Она села на песок. Попа шлёпнулась в горячее, но она не почувствовала — все рецепторы были заняты паникой. Она сидела на пляже в Лос-Анджелесе (или где она вообще?), в чужом купальнике, с обручальным кольцом на пальце, и понятия не имела, кто её муж.