Рэй Харт – Пышка для мажора. Деревенская любовь (страница 1)

Рэй Харт

Пышка для мажора. Деревенская любовь

Часть первая. Город пустоты

Глава 1. Тефлоновый принц

Питер душил меня в собственной постели. Не метафора, а я чувствовал реальное удушье. Я лежал на кровати шириной два с половиной метра, итальянский шёлк простыней лип к вспотевшей спине, а воздух в спальне загустел, как сироп. Ни одна кондиционерная система в мире не могла выдуть эту вязкую тоску из моей груди.

Она спала на моей груди.

Я не помнил, как её зовут.

Начало на «А»? Или на «В»? Анжела, Алиса, Виктория? Какая разница. Силиконовая грудь вздымалась под кружевом, искусственные ресницы отбрасывали тени на щёки, а губы — пухлые, с контуром, который не сотрёшь даже кислотным пилингом — были приоткрыты в наигранном сне.

Я смотрел на неё и не чувствовал ничего.

Во рту — привкус её смазки. Искусственной, с отдушкой «клубника». Она любила, когда её лижут. Долго, старательно, с пальцами. Я делал это десять минут, пока она не кончала — громко, с театральными стонами, запрокидывая голову так, что накладные волосы хлестали по подушке. Она кончала всегда. Или просто делала вид. Я устал различать правда это или спектакль где-то на третьей минуте.

— Саша, — прошептала она во сне. Имя помнила. Это уже хорошо.

Я осторожно выскользнул из-под неё. Она не проснулась. Только перевернулась на бок, поджала колени к животу, обнажив полоску гладко выбритой промежности. Татуировка — маленькое сердечко на лобке. Я подарил его. Заплатил за сеанс в лучшем салоне Питера. Тогда мне казалось, это сексуально. Теперь сердечко выглядело как клеймо.

Я прошёл в ванную. Зеркало в полный рост. В зеркале — я. Александр Сергеевич Хартов, двадцать девять лет, наследник состояния, которое моим детям и внукам хватило бы на десять жизней. Рост сто восемьдесят девять. Вес девяносто два — занимаюсь боксом три раза в неделю, держу форму. Глаза голубые — мамины. Челюсть квадратная — отцовская. Лёгкая небритость стала моей визитной карточкой; я перестал бриться каждый день где-то год назад, когда понял, что женщинам всё равно. Они не на лицо смотрели, а на мой банковский счёт.

Красивый. Богатый. Молодой. И пустой, как консервная банка из-под фуа-гра. Но сейчас, в полумраке ванной, в отражении я видел не красивого мужчину. Я видел выгоревший остов. Человека, который сыт по горло. Сыт сексом, деньгами, властью, ресторанами, вечеринками, частными самолётами и этими одинаковыми лицами с фальшивыми улыбками.

Я провёл ладонью по лицу. Щетина колола пальцы — приятно, потому что хоть что-то было во мне настоящее.

Включил душ. Вода обожгла плечи. Я закрыл глаза — и увидел тот же сценарий, который повторялся сотни раз.

Она проснулась, накинула мою рубашку, вышла ко мне. Красивая, надушенная, с идеальным макияжем, который не смылся даже после секса. Водостойкая тушь — подарок судьбы для шлюх, которые хотят всегда выглядеть свежими утром.

— Саш, ты чего встал? — Томный голос, чуть с хрипотцой — вчера кричала много. — Иди ко мне.

Я выключил воду, вышел. Она стояла у раковины, поправляла волосы. Рубашка — моя, «Brioni», была расстёгнута почти до пупка. Груди торчали колом — третья операция, тоже я оплатил.

— Кофе сделай, — сказал я.

— А поцеловать?

— Кофе.

Она надула губы — пухлые, с филлером, неестественно торчащие вперёд. Поцелуй с такими губами — как касание двух сырых пельменей. Я не любил их целовать. Никогда не любил.

— Тебе пора, — устало сказал я.

— Саша...

— Выйди, пока я не сказал грубо.

— Ты какой-то холодный сегодня, — обиделась она.

— Я всегда холодный.

— Нет, раньше ты был жарче.

— Раньше я не знал, что ты спишь с моим водителем.

Она замерла. Побледнела даже под тональным кремом.

— Саша, что ты... это неправда...

— В субботу, после того как я улетел в Лондон. Вы встречались в «Four Seasons». Он подарил тебе серьги с фианитами, ты обрадовалась, потому что подумала — бриллианты. — Я посмотрел на неё в упор. Голубые глаза в карие. — Хочешь, скажу, в какой номер вы потом пошли? 412. Вид на Исаакий.

Она открыла рот. Закрыла. И вдруг расплакалась — по-настоящему, с размазанной тушью, с соплями, с некрасивыми всхлипами.

— Я люблю тебя, Саша! Это ничего не значило! Он просто... он был... я была пьяна!

— Ты всегда пьяна. — Я взял полотенце, вытер лицо. — Собирайся. Через час у тебя самолёт в Париж. Билет я купил.

— Ты меня выгоняешь?

— Я тебя отпускаю.

Она ещё что-то кричала — про неблагодарность, про время, которое потратила на меня (конечно, а я потратил на неё свои деньги). Я не слушал. Налил себе виски — «Macallan» 1926 года, бутылка, которую нормальные люди не пьют, а коллекционируют.

Выпил. Не почувствовал вкуса.

Через полчаса она ушла, хлопнув дверью так, что картины на стенах покосились.

Я остался один. С пустотой в груди и с мыслью, что следующая будет точно такой же. И та, что после неё. И та, что через год.

Им нужны были мои деньги. Мой член. Моё имя в соцсетях.

Мне нужна была... я даже толком не знал, что мне нужно.

Просто не хотелось умирать в этой квартире с видом на реку, окружённому пластиковыми куклами с одинаковыми лицами.

Я взял ключи от Гелендвагена и вышел.

Ноябрьский Питер — это не город, это предсмертная агония. Нева тяжёлая, тёмная, как нефть. Небо висит низко, почти давит на макушки. Здания — сплошной гранит, мокрый и скользкий. Ветер с залива режет лицо, как бритва.

Я закурил — единственная вредная привычка, которую я себе позволял. Табак горчил. Дым уносился ветром, растворялся в серости, и я завидовал этому дыму. Он хотя бы исчезал по-настоящему.

На заднем фоне сквозь всхлипы уходящей женщины пробился одинокий крик:

— Козёл! Ни одна тебя не полюбит! Ты пустой, Хартов! Пустой!

Она была права.

В тридцать лет мужчина должен думать о семье, о бизнесе, о наследнике. А я думал только об одном: когда это закончится? Когда я перестану чувствовать себя персонажем чужой жизни — богатой, гламурной, фальшивой?

Отец позвонил в девять утра. Я вернулся в квартиру, сидел в кресле, смотрел на Неву.

— Сын, — голос у отца всегда был металлическим, даже когда он говорил ласково. — У тебя всё в порядке?

— Всё отлично, — соврал я.

— Ты вчера сорвал встречу с Шереметьевыми.

— Забыл.

— Саша, это не игрушки. Через год я отхожу от дел. Ты будешь управлять холдингом. Ты готов?

Да, папа. Конечно, папа. Я прошёл все стадии: протест, гнев, торг, депрессия. Осталось принятие. Я принял, что моя жизнь — это гонка без финиша. Деньги делают деньги. Власть рожает власть. Встречи, переговоры, сделки, подписи. Женщины, которые хотят только счета в банке. Мужчины, которые хотят меня обойти.

— Я выезжаю на сделку с Уральскими. — Я сказал это твёрдо, хотя ещё минуту назад не планировал. — Хочу сам проконтролировать.

— Это не твой уровень, Саша. Туда ездят менеджеры.

— Пусть менеджеры сидят в офисе. Я хочу почувствовать дорогу. Хочу подумать.

Отец помолчал. Он всегда умел распознать, когда я ставлю точку.

— Машину дать?

— Свою возьму. Гелендваген.

— Он не для наших дорог, он для немецких автобанов.