Рэй Харт – Пышка для мажора. Деревенская любовь (страница 3)

— Боятся?

— Ну, мужики свататься боятся. Я их метлой гоняю. А бабки сплетничают, что я ведьма. — Она засмеялась — звонко, беззаботно. — Пусть сплетничают. Мне не жарко, не холодно.

Она ушла на кухню, через минуту вернулась с кружкой.

— Пей. Молоко парное, только от Зорьки. С мёдом. От боли помогает и сон будет хороший.

Я взял кружку. Деревянная, грубо выточенная, но тёплая. Глотнул. Молоко было густым, сладковатым, с пенкой, которая таяла на языке. Мёд — липовый, тягучий.

В Питере я пил молоко раза два за последние десять лет — в кофе. А здесь — просто так. И это было лучшее, что я пробовал в своей жизни.

— Как ты меня сюда доставила? — спросил я, вытирая губы.

— В тачке, — сказала Маша.

— В какой тачке?

— Ну, в тележке. Для навоза. — Она совершенно серьёзно кивнула. — Я как раз в огороде была, ботву выдёргивала. Вижу — вспышка. Бегу — а там ты в машине висишь, нога кровит. Я тебя вытащила, и до тележки, погрузила. И привезла.

Я представил эту картину. Девушка в ситцевом платье, в платке, тащит меня, здорового мужика, по грязи, через огород, грузит в тележку для навоза и везёт к себе. Силёнок у неё — дай бог каждому мужику.

— Ты сильная, — сказал я.

— А то. — Она улыбнулась. — Одна живу. Без мужика. Сама и корову подою, и дров наколю, и свинью зарежу, если надо.

— Замуж, почему не вышла?

— А за кого? — Маша села на стул, сложила руки на коленях. — В деревне нашей — три мужика: один пьющий, второй старый, третий — Миша фельдшер. Миша хороший, но он мне как брат. Не могу я за брата замуж пойти.

— А в городе?

— В городе скучно. И душно. И люди странные — всё куда-то бегут, ничего не видят вокруг. — Она посмотрела на меня. — Вот, как ты, наверное.

Я промолчал. Не хотел говорить, кто я. Не хотел рассказывать про папины миллиарды, про свои идиотские амбиции, про пустоту внутри. Здесь это казалось неправильным. Фальшивым.

— Я ничего не помню, — сказал я. — Извини. Авария. Наверное, потеря памяти.

Маша склонила голову набок. Коса качнулась, перекинулась через плечо.

— Потеря памяти, — повторила она задумчиво. — Бывает. В кино я такое видела.

— Вот видишь, я особенный.

— Особенный, — усмехнулась она. — Попортил мне тележку для навоза. Самую лучшую. Теперь навоз в чём возить?

Я засмеялся — и опять закашлялся от боли в рёбрах.

— Не смейся, я серьёзно, — сказала Маша, но в глазах у неё плясали чертики. — С тебя новая тележка. Вон, деньги у тебя в сумке — я видела. Заплатишь.

— Заплачу, — согласился я.

— То-то.

Она встала, поправила платок. На пороге обернулась:

— Спи, красавчик. Завтра Миша придёт, ногу твою посмотрит. И, может, память вернётся.

— А если нет?

— Если нет — значит, так нужно. Видать, не хочешь ты вспоминать своё прошлое. Может, оно того не стоит.

Она закрыла дверь. Я остался один.

Кошка — трёхцветная, пузатая — запрыгнула на кровать. Походила по одеялу, потопталась, улеглась на моей больной ноге.

— Ай! — Я дёрнулся, но кошка даже ухом не повела.

— Дуся, ты где? — донёсся голос Маши из-за стены. — Ах, проказница! Нашла, где спать.

— У неё деликатности нет, — сказал я.

— Дуся-то? Она рожать скоро собралась. У беременных нюх меняется. Наверное, ты ей нравишься.

— Надеюсь, не больше, чем ты.

Послышался смех. Тёплый, мягкий, обволакивающий.

С этой женщиной я забыл, что такое молчаливая вежливость и дежурные улыбки. Она была настоящей — как этот деревянный потолок, как запах сена из-за окна, как молоко с мёдом, всё ещё согревавшее мой желудок.

Я закрыл глаза. Дуся заурчала, как трактор.

Я спал без снов.

Глава 2. Фельдшер, корова и беременная кошка

Миша пришёл утром. Я уже проснулся — от крика петуха, который, казалось, сидел у меня на подоконнике. В Питере я просыпался от тихого звонка будильника и чувства пустоты. Здесь, от громкого — кукареку.

Фельдшер был молодым. Лет двадцать пять, на вид — немного старше из-за усталых глаз. Волосы русые, нестриженые, падают на лоб. В руках — старый саквояж, перетянутый резинкой. На ногах — резиновые сапоги, на плечах — телогрейка.

— Привет, — сказал он без улыбки. — Я Миша. А ты — без имени.

— Пока без имени.

— Маша сказала, память потерял. — Он поставил саквояж на стул, открыл. Внутри — бинты, йод, какие-то флаконы. — Проверим ногу.

Он снял повязку. Я стиснул зубы — рана болела, но терпимо. Миша осмотрел, пальпировал, нажал на мышцы.

— Глубокий порез, сухожилия не задеты. Повезло. — Он взглянул на меня. — Кость цела. Ушиб сильный. Месяц покоя нужен. И никакого секса.

Я не сдержал усмешки.

— Не смешно, — сказал Миша. — Нога должна срастись правильно.

— С кем секс-то? С коровой?

Миша не оценил юмор.

— Ты городской, я вижу. — Он накладывал свежую повязку, ловко, привычно. — Не обижай Машу. Она добрая, но глупостей не выносит.

— Я не собираюсь её обижать. Она меня спасла.

— Спасла. — Миша говорил тихо, но жёстко. — И я ей благодарен, что она не прошла мимо. Но если ты здесь задержишься... — Он взглянул на меня. — Будь осторожен. У неё репутация.

— Какая репутация?

— Незамужняя. Живёт одна. Мужиков гоняет. — Он вздохнул. — Сплетен много. Я хотел на ней жениться, да она не хочет.

— А ты хочешь?

— Люблю её. Десять лет уже. С тех пор, как её бабушка умерла, я всегда рядом. Но она видит во мне только друга.

— Мне жаль.

— Жалеть меня не надо. — Миша закончил перевязку, закрепил бинт. — Просто... если ты здесь на время — не ломай ей сердце. Она не такая, как обычные городские девчонки.

Он ушёл, не прощаясь. Я смотрел ему вслед и понимал — этот парень действительно любит Машу. И она для него — весь мир.

Маша вошла с подносом. Картошка, тушёное мясо, хлеб, кружка молока.