Рэй Харт – Проклятие русалки. Бессмертный (страница 2)

Хью Хилл стоял, опираясь на клюку, и щурил мутные глаза на сына. Он уже не различал лиц, но узнавал Адама по походке — тяжёлой, припадающей на правую ногу.

— Пустой? — спросил старик без надежды.

— Пустой, — ответил Адам, проходя в дом.

Сэра сидела на полу у камина, перебирая ракушки, которые собрала на пляже. Увидев брата, она подбежала, обхватила его ноги худыми ручками. Он погладил её по голове, не глядя. Мысли его были далеко — там, под водой, где темноволосая русалка зализывала свою рану в холодной темноте.

Отец вздохнул, сел к столу, заскрипел половицей.

— Господь не даст пропасть, — сказал он привычным, заученным тоном. — Напасёмся хлебом да картошкой.

Адам ничего не ответил. Он вышел на заднее крыльцо, где сушились сети, и долго смотрел на море, уже тёмное в наступающих сумерках. Ему казалось, что вода светится изнутри — слабым, фосфорическим светом, и там, в глубине, кто-то смотрит в ответ.

Но это, конечно, было лишь воображением.

ГЛАВА 2

Неделя после той встречи тянулась как смола.

Адам чинил крышу, носил воду, сидел с Сэрой, когда отец засыпал днём прямо за столом. Но всё это он делал телом, будто нанятый работник, а разум его находился за три мили от дома — там, где вода смыкалась над золотисто-зелёной чешуёй. По ночам он лежал на своём тюфяке, слушал, как скребутся мыши за дощатой стеной, и прокручивал в памяти каждое мгновение. Как бился хвост. Как пахло миндалём и холодом. Как она смотрела — не на спасителя, а на загадку, которую пыталась разгадать.

И грудь. Он не мог забыть грудь, сколько ни пытался. В темноте, зажмурившись, Адам видел её снова: бледную кожу, тёмные соски, сжатые ветром. Ему делалось жарко и стыдно одновременно, и он поворачивался на живот, утыкался лицом в жёсткую подушку, чтобы заглушить собственное дыхание. Хороший парень из Грей-Харбор не должен думать о таких вещах. Хороший парень женится на девушке из своей деревни, в церкви, под божьим благословением, и увидит её нагим телом только в первую брачную ночь, да и то при свете одной свечи.

Адам не был хорошим парнем. Но и плохим себя не считал.

— Ты какой-то не такой, — сказала Сэра на пятый день. Она сидела на пороге, болтая ногами в грубых башмаках, и чистила картофелину кривым ножом. — Ты всё время смотришь в даль.

— Море смотрю, — ответил он, не оборачиваясь.

— Раньше ты его боялся.

— Я никогда его не боялся.

— Боялся, — настаивала девочка с упрямством пятилетнего существа, которое только начинает проверять границы мира. — Ты говорил маме, что оно злое. Я слышала.

Адам замер. Сэра никогда не называла матерью Мэри Хилл — она не помнила её, но иногда в её речи проскальзывало это слово, выуженное из обрывков чужих разговоров. «Мама», сказанная так, будто речь шла о героине сказки.

— Я не говорил при тебе, — ответил он тихо.

— Ты говорил в своей комнате. А я под дверью стояла.

Он наконец повернулся и посмотрел на сестру. Светлые волосы, выгоревшие на тощем солнце осени, бледное личико с россыпью веснушек, которых не было у матери. Сэра была похожа на Хью — такая же широкоскулая, с тяжеловатой нижней челюстью. Только глаза — незабудковые, светлые. Чьи-то чужие.

— Мама умерла, когда ты родилась, — сказал Адам. Он никогда не говорил об этом прямо. — Не по твоей вине. Но она умерла.

Сэра перестала чистить картошку.

— Я знаю, — повторила Сэра, и в её голосе не было ни горечи, ни жалости к самой себе. Ребёнок, который научился не плакать по тому, чего никогда не имел.

Адам хотел сказать что-то ещё — может быть, попросить прощения за все те вечера, когда он возвращался злым и молчаливым, за то, что смотрел на неё иногда так, будто она была живым напоминанием о потерянном. Но слова застряли в горле, как рыбья кость.

— Дай сюда картошку, — сказал он вместо этого. — Ты её в грязь очистишь.

Сэра послушно протянула нож и клубень. Пальцы у неё были холодные, тонкие, с обкусанными ногтями. Адам сжал их на мгновение, потом отпустил.

На следующий день — шестой после спасения русалки — он проснулся до рассвета, когда небо ещё было чернильным, а звёзды не погасли. Отец храпел в углу, приоткрыв рот; Сэра свернулась калачиком на половике у камина, где было теплее, чем в их общей спальне. Адам надел штаны, набросил куртку из грубой шерсти и вышел босиком — ботинки оставил у порога, чтобы не скрипеть половицами.

Море звало его. Не как кормилец, не как работодатель, а как живое существо, которое помнило его и ждало. Эта мысль была безумной, он понимал это рассудком. И всё же ноги несли его по знакомой тропе между скал, мимо причала, где спали лодки, привязанные к кольям, мимо домика старой вдовы Бриггс, который всегда казался покосившимся даже в темноте.

Пустынный берег открылся внезапно — песчаная дуга, о которую море разбивалось с ленивым, сонным шумом. Адам сбросил куртку на валун, закатал штанины до колен и пошёл к воде, чувствуя, как холод обхватывает щиколотки, потом икры. Октябрьское море в Новой Англии не прощает нежности — вода была ледяной, с резким, кусачим холодом, который перехватывал дыхание. Но Адам не отступил. Он стоял по колено в прибое, смотрел на линию горизонта, где небо начинало сереть, проклёвываться первыми розовыми полосами, и ждал.

Чего именно — он не знал. Чтобы русалка вынырнула из глубины, как в тот раз, и посмотрела на него своими светлыми глазами? Или чтобы море ответило ему, что он не сошёл с ума?

Молчание длилось долго. Птицы ещё спали. Даже ветер затих, будто затаил дыхание.

— Хилл.

Голос, прозвучавший за спиной, был таким же холодным, как вода на его ногах. Адам обернулся.

Илайджа Барроуз и Соломон Прайс стояли на берегу, в десяти футах от него. У Барроуза лицо всё ещё носило следы драки недельной давности — синяк под глазом переливался жёлтым и фиолетовым, на скуле запеклась корка. Прайс выглядел лучше, но его маленькие свиные глазки горели такой злобой, что Адам понял: они пришли не разговаривать.

В руках у Барроуза был нож — не рыбацкий, не для разделки туш, а длинный, почти как тесак, с выщербленным лезвием. Прайс сжимал дубину, самодельную, обмотанную на конце ржавой проволокой.

— Думал, мы забудем? — спросил Барроуз, делая шаг вперёд. Галька захрустела под его грубыми ботинками. — Ты лишил нас двухсот фунтов, сукин сын. В Бостоне нашёлся покупатель. Очень богатый. А теперь эта тварь плавает где-то, и мы сидим без ничего.

— Она — не тварь, — ответил Адам. Собственный голос показался ему чужим — спокойным, почти безразличным. — И вы бы её не продали. Вы бы её убили.

— Какая разница? — пожал плечами Прайс. — Деньги или кровь — нам было всё равно. А теперь будет твоя кровь, Хилл.

Адам оценил расстояние. До них — шагов пятнадцать. До ножа в руке Барроуза — достаточно, чтобы не успеть перехватить. До воды за его спиной — всего пара шагов, но бежать в море означало двигаться медленнее, погружаясь, теряя опору под ногами. Они выбрали позицию грамотно: прижали его к прибою, отрезая путь к отступлению на сушу.

— Вы убьёте меня, и что дальше? — спросил он. — Шериф узнает. Вас повесят.

— Шериф, — усмехнулся Барроуз. — Шериф в Грей-Харбор — мой шурин. А кругом шторм был, ты утонул сам, неудачно нырнул. Кто проверит?

Они двинулись одновременно. Адам не стал ждать — бросился в сторону, пытаясь вырваться из клещей, но галька предательски ускользала из-под босых ступней. Он поскользнулся, упал на одно колено, и в этот момент дубина Прайса обрушилась ему на плечо. Удар пришёлся вскользь, но рука онемела, повисла плетью. Адам взревел — не от боли, от ярости — и вскочил, ударил наугад кулаком, попал Прайсу в ухо. Тот взвизгнул, отшатнулся.

Барроуз налетел с ножом. Адам перехватил его руку на подлёте — схватил за запястье, сжал так, что хрустнули кости — и начал выворачивать лезвие от себя. Сила была на его стороне: он был моложе, крепче, мышцы рвали рукава рубахи. Но Прайс, очухавшись, ударил дубиной по ногам, снова, снова, и Адам покачнулся. Хватка ослабла.

Лезвие вошло в спину — между лопаток, чуть правее позвоночника — тихо, почти нежно, с влажным звуком, похожим на то, как нож входит в спелую дыню.

Адам не закричал. Он даже не сразу понял, что произошло. Только почувствовал, как тело вдруг стало очень тёплым изнутри, будто кто-то вылил кружку горячего чая за шиворот. Потом жжение. Потом холод — противоречивый холод, который родился в точке удара и начал растекаться к плечам, к пояснице, к ногам.

Он упал на колени. Потом на бок. Галька впилась в щёку.

— Сбрасывай его в воду, — услышал он голос Барроуза, отдалённый, будто через слой ваты. — Пусть рыбы жрут.

Руки подхватили его под мышки — грубо, без заботы. Поволокли к воде. Адам попытался сопротивляться, но мышцы отказали. Ноги были чужими, уже не его собственностью. Тело перестало подчиняться.

Холод воды, когда его швырнули на мелководье, оказался почти облегчением — он притупил боль. Адам перевернулся на спину, увидел над собой серое небо, которое медленно вращалось, как чаша мельничного колеса. Губы шевелились, выговаривая что-то: может быть, молитву, может быть, ругательство.

Волна накрыла его с головой.

Солёная вода хлынула в рот, в нос, обожгла рану на спине так, что он забился в конвульсиях, но это только ускорило погружение. Адам открыл глаза под водой — и увидел мир, превратившийся в зелёную муть, в которой кружились песчинки и его собственная кровь, выходящая из спины алыми лентами, похожими на водоросли. Он перестал дышать — лёгкие горели, требовали воздуха, но где-то глубоко, в самом дальнем уголке сознания, тлела мысль: «так вот как это бывает. Вот как умирают.»