Рэй Харт – Проклятие русалки. Бессмертный (страница 1)
Рэй Харт
Проклятие русалки. Бессмертный
ГЛАВА 1
Вода была цвета ржавого железа под низким октябрьским небом.
Адам Хилл стоял на корме своей «Чайки» — дряхлого баркаса, который помнил ещё его деда, — и вытягивал сеть с таким остервенением, что набухшие жилы на шее вздувались синими канатами. Восьмой раз за сегодня. Восьмой раз сеть выходила из воды скомканной, пустой, похожей на грязное кружево, в котором не застревало даже мёртвой медузы. Он перегнулся через борт, полоснул ладонью по солёной корке, наросшей на дереве, и выплюнул ругательство, которое тут же съел ветер.
С берега, сжатого серыми скалами, доносились только крики чаек. Деревушка Грей-Харбор осталась за мысом: дюжина домов, прилепившихся к суше, старая церковь с покосившимся шпилем и причал, где другие рыбаки уже, должно быть, развешивали свой улов — скромный, но достаточный, чтобы дети не уснули голодными. У Адама детей не было, но был отец, который плохо видел и не мог уже выйти в море, и была Сэра, пятилетняя сухонькая девочка с глазами цвета увядшей незабудки. Им нужна была рыба. Ей нужна была рыба. Ему нужна была удача, которая в последнее время таяла, как льдина в апреле.
Он вытер лицо рукавом. Ветер трепал тёмные волосы, бросал пряди на глаза. Адам откинул их привычным жестом — тем самым, который делал каждые несколько минут, работая в море, и который выдавал в нём человека, привыкшего к одиночеству: не с кем говорить, не перед кем прихорашиваться. Двадцать пять лет, а жизнь казалась уже прожитой на две трети. Горячая мечта о городе — Бостон, например, или даже Нью-Йорк, где по слухам, люди спали на настоящих кроватях, а не на тюфяках с соломой — вспыхивала в груди каждый раз, когда он заходил в лавку Кроули и видел газеты. Но тут же гасла под тяжестью долга: отец, сестра, старый дом, где камин дымил, а крыша протекала над очагом. Уехать значило убить их медленно и без ножа.
Адам бросил сеть в воду снова, следя, как она расправляется тёмной паутиной, погружаясь в зелёную муть. Подождал, считая удары собственного сердца, потом начал выбирать. Медленно, рука за руку, чувствуя каждое волокно верёвки. Сеть шла легко. Слишком легко.
— Чёрт, — выдохнул он, когда последний метр блеснул на солнце пустотой. Ни одной чешуйки. Даже краба не зацепилось.
Он опустился на банку, положил ладони на колени и уставился в горизонт. Туда, где море сливалось с небом в цвете старой меди. В этом пограничье что-то мерцало — не свет, не облако, а скорее нарушение привычной линии. И звук. Адам прищурился: ветер доносил обрывки криков, человеческих, но искажённых расстоянием. Потом всплеск, слишком сильный для волны.
Он встал. Лодка качнулась. Ещё один крик — отчётливей, с хрипотцой, и следом голос, который он узнал даже сквозь шум прибоя: Илайджа Барроуз, грубый, как ржавый гвоздь.
Не раздумывая — не потому что был храбрецом, а потому что в груди вдруг защемило странным, необъяснимым предчувствием — Адам поднял весло и погрёб на звук. «Чайка» двигалась тяжело, набирая воду в трюм, но он работал веслом с яростью, заставляя утлое судёнышко резать волну. Через пару минут из-за полосы тумана показалась вторая лодка, побольше, с надстройкой для хранения улова. В ней стояли двое: Барроуз с горпуном в руке и его вечный спутник Соломон Прайс, низколобый, похожий на разъярённого моржа. Между ними на дне лодки что-то билось, и ни сетью, ни рыбой это не было.
Адам подплыл ближе, бросил весло и перегнулся через борт. Увиденное заставило его дар речи потерять на целую минуту.
В сетях, спутанная, запутавшаяся ещё сильней от собственных конвульсий, лежала русалка.
Он слышал о них раньше. Все слышали. Старики в таверне рассказывали, понизив голоса: сирены, что затягивают мужчин под воду; духи погибших дев, не обрётших покоя; морские змеи, принявшие людской облик. Адам считал это пьяными байками, способом скоротать зимний вечер. Но сейчас он видел её — и вера и неверие рухнули, как два карточных домика.
Русалка была прекрасна той красотой, которую трудно вынести человеку. Бледная кожа отливала голубизной, как если бы под ней текла не кровь, а ледяная родниковая вода. Волосы — тёмные, длинные, спутанные — облепили плечи и обнажённую грудь. Грудь, которую Адам заметил прежде, чем успел отвернуться, и краска стыда залила его лицо до корней волос. Он рывком повернул голову, уставился на планшир своей лодки и задышал часто, как загнанный зверь.
Никогда. Ни разу в жизни он не видел женскую грудь. В Грей-Харбор не было публичных домов, а хорошие девушки не раздеваются даже перед мужьями без темноты. И вот — такая нагота, без стыда, без прикрытия, выставленная солнцу и ветру, как блюдо на ярмарке.
— Адам Хилл! — проревел Барроуз. Его лицо, изрезанное оспой, раскраснелось от возбуждения. — Убирайся прочь, это наша добыча!
— Что вы делаете? — услышал Адам свой голос со стороны — глухим, чужим. — Отпустите её.
Соломон Прайс засмеялся, обнажив кривые тёмные зубы.
— Отпустить? Ты рехнулся, парень? В городе за такую тварь дадут столько, что мы оба до конца дней не будем работать. Она — наш неожиданный клад.
Русалка дёрнулась в сетях, и Адам увидел её хвост. Чешуя переливалась — не золотом и не зеленью по отдельности, а всем сразу, как радужная плёнка на луже масла. Огромный, мощный хвост, который бил по днищу лодки, оставляя вмятины. Но на изгибе, ближе к плавнику, темнела рваная рана. Из неё сочилась кровь — чёрная в тени, алая на свету.
— Она ранена, — сказал Адам. Внутри него поднималось что-то горячее, незнакомое: не гнев и не жалость, а холодная решимость, какая бывает перед штормом. — Вы её поранили.
— Она опасна, — отрезал Барроуз и приставил остриё горпуна к горлу русалки. Она зашипела — не человеческий звук, а мышиный, тонкий, от которого у Адама волосы встали дыбом. — Слышал небось легенды? Они заманивают песнями, а потом топят. Их надо истреблять, каждого выродка. Да эта, гляди, сколько мужиков уже погубила.
— Вы не знаете, — прошептал Адам. — Никто не знает точно. Отпустите.
Он перешагнул борт своей «Чайки» — это было глупо, лодки могло развести волной — и оказался на корме Барроуза. Оба рыбака уставились на него с недоумением, смешанным с опасением: Адам был моложе, шире в плечах, и руки его, натруженные сетями, помнили не только леску, но и драки в портовых кабачках.
— Я сказал, отпустите.
Барроуз двинулся на него с горпуном. Дальше Адам плохо соображал. Взмах, удар, чей-то хруст — кажется, скулы Соломона, когда кулак пришёлся точно в челюсть. Барроуз взревел, занёс горпун, но Адам перехватил древко, вывернул, и оружие с плеском упало в воду. Ещё удар — ногой под колено, потом локтем в переносицу. Старый рыбак осел на дно лодки, зажимая лицо. Кровь текла сквозь пальцы.
Это заняло меньше минуты. Адам даже не запыхался.
Он наклонился к сетям. Русалка замерла — смотрела на него снизу вверх светлыми, почти белыми глазами, в которых не было ни страха, ни благодарности. Только внимательность. Такая же внимательность, с какой смотрят звери, решая: хищник перед ними или добыча.
— Тихо, — сказал он охрипшим голосом. — Я помогу.
Пальцы его дрожали, когда он распутывал узлы. Сеть была грубой, впивалась в чешую, оставляя царапины. Русалка не двигалась, только дышала часто-часто, и грудная клетка её поднималась и опускалась совсем как у человека. Адам старался не смотреть на грудь, но краем глаза видел: кожа там такая же бледная, соски тёмные, сжатые холодом, и это — это было так же естественно, как чешуя на хвосте. И так же неприлично.
Наконец последняя петля соскользнула. Хвост дёрнулся, но тут же замер — раненая мышца не слушалась. Адам, не думая, просто подчиняясь телу, которое знало, как обращаться с живым грузом, приподнял русалку за плечи. Она была лёгкой — или это его руки, разгорячённые дракой, не чувствовали веса? — и пахла, как пахнут глубины: водорослями, холодом и чем-то сладковатым, похожим на миндаль.
Он бережно опустил её в воду. Плеск был тихим — русалка не бултыхалась, не била хвостом, а просто выскользнула из его ладоней, будто жидкое серебро. На мгновение она ушла под воду, и Адам подумал с ужасом: не утонула ли, слишком слабая, чтобы плыть? Но тут же в трёх футах от лодки вода взорвалась брызгами. Русалка взлетела в воздух, выгнув спину дугой, и волосы её, мокрые, разлетелись веером, прикрывая грудь, как руки стыдливой девицы.
Она посмотрела на Адама. Один долгий, нечеловеческий взгляд — и махнула хвостом. Плавник блеснул чешуёй, разрезал воду, и она исчезла. Только круги расходились по ржаво-зелёной глади, медленно, нехотя, как вздох.
Адам стоял, сжимая руками планшир, и не мог дышать. В ушах шумело, в груди колотилось — не от драки даже, а от того, что мир больше не был прежним. То, что он считал вымыслом, оказалось правдой. И эта правда уплыла в глубину.
— Сволочь! — донеслось сзади. Барроуз поднялся, вытирая лицо рукавом в крови. — Ты лишил нас состояния, Хилл. Ты об этом пожалеешь.
Адам не ответил. Он перешагнул к себе в «Чайку», поднял весло и погрёб к берегу. Рыбы у него не было. В сетях — ни одной. Но странное, почти болезненное удовлетворение пульсировало где-то под рёбрами: она жива. Она свободна.
Дома на пороге, его встретил отец.