Рэй Брэдбери – Давайте все убьем Констанцию (страница 30)
Где-то вдали капала вода из крана.
Я назвал еще имена. К глазам подступили слезы. Ральф, Сэмми, Арнольд, школьные приятели. Гэри, Филип, ушли на войну, бога ради.
– Кто ты? Когда мы познакомились?
– Никто никого не узнаёт. – Он отступил.
– Ты был моим близким другом?
– Я всегда знал, что ты далеко пойдешь. И что меня не ждет ничего хорошего – тоже. – Голос доносился издалека.
– Война.
– Я умер
– Эдди! Эд. Эдвард. Эдуардо, не иначе! – Сердце у меня колотилось, голос окреп.
– Когда ты был у меня в последний раз? А на моих похоронах ты был? Ты хотя бы знал?
– Я не знал. – Я двинулся к нему.
– Приходи снова. Стучаться не надо. Я всегда буду на месте. Погоди! Ты кого-то ищешь? Как она выглядит? Слышишь? Как
– Да! – выпалил я.
– Она пошла туда. – Он махнул моим фонариком.
– Когда?
– Только что. Что она делает здесь, в Дантовом аду?
– Как она выглядела? – рявкнул я.
– «Шанель» номер пять!
– Что?
– «Шанель»! От этого крысы забегают. Ей повезет, если доберется до берега. «Держись подальше от Маскл-Бич!» – крикнул я.
– Что?
– «Держись подальше!» – крикнул я. Она где-то тут. «Шанель» номер пять!
Я выхватил у него из рук свой фонарик и направил луч обратно, на его призрачное лицо.
– Где?
– Что такое? – Он громко фыркнул.
– Боже, я не понимаю.
– Да туда же, туда.
Отзвуки его смеха неслись со всех сторон.
– Погоди! Я ничего не вижу!
– Видеть не требуется. «Шанель»!
Снова хохот.
Я крутанул фонарик.
Под бормотание собеседника до моего слуха донеслись вроде бы отзвуки погодных явлений, смены времен года; отдаленный шум дождя. Сухая очистка, подумал я, но не сухая, стремительный поток; воды по щиколотку, будет по колено – затопит всю проклятую дыру, отсюда и до моря!
Я шатнул луч вверх, кругом, обратно. Ничего. Звук нарастал. Шепоты множились, да, но дело было не в перемене погоды с сухой на влажную – шептали голоса; не капли ударяли в цементный пол, а шлепали босые ноги; в глухом ропоте мешались спокойное удивление, споры, любопытство.
Люди, подумал я, бог мой, еще тени вроде этой, еще голоса, весь про́клятый клан, тени и тени теней, подобные немым призракам на потолке у Раттиган, привидения, что поднимаются в потолок, кружатся, иссякают, как дождь.
А что, если ее киношных призраков сдуло ветром с ее проектора, с бледных экранов наверху, у Граумана, если они, одевшиеся в паутину и налитые светом, обрели голос – боже правый, что, если?
Глупость! Я выключил фонарь, потому что рядом продолжал заунывно нашептывать безумец дождя и туннелей. Чувствуя щекой его горячее дыхание, я отшатнулся назад: я боялся осветить его лицо, боялся вторично направить луч в туннель и тем овеществить прилив призрачных голосов, которые звучали уже громче, ближе. Тьма плыла, невидимая толпа собиралась, свихнутый чудак вырастал и приближался, пальцы, державшие меня за рукав, казалось, готовы были вцепиться, связать, ливень голосов стучал уже не в отдалении, пора было сорваться с места, бежать сломя голову, в надежде, что у этих тварей нет ног!
– Я… – начал я дрожащим голосом.
– Что такое? – крикнул мой приятель.
– Я…
– Чего ты испугался? Смотри. Смотри! Смотри сюда!
Невидимые руки подтолкнули меня сквозь темноту к сгустку тьмы, который затем распался на тени, а те, в свою очередь, оказались людьми. Толпа теснилась вокруг одной фигуры; в темноте тонули ее рыдания и жалобы, голос был женский.
Женщина ненадолго замолкла и снова принялась плакать, вскрикивать и стонать, а я тем временем приблизился.
Тут кто-то додумался поднести зажигалку, щелкнул ею, и голубой огонек изогнулся в сторону этого закутанного в шаль, нечесаного создания, этой мятущейся души.
По примеру первой из тьмы с шипением выплыла еще одна зажигалка, вспыхнул и застыл огонек. Пошли вспыхивать другие, как рой светлячков, выстраиваться в круг, световой круг замкнулся. Внутри его, являя наблюдателям это горе, это волнение, этот шепот, эти всхлипывания, этот внезапно возвышавшийся голос, плавало полдюжины – дюжина – два десятка голубых огоньков помельче; их протягивали и держали, чтобы воспламенить голос, придать ему очертания, осиять тайну. Светлячки умножались – голос звенел пронзительней, испрашивая какого-то незримого дара, желая одобрения; ему требовалось внимание, ему нужно было жить, он взывал к тому, чтобы этот облик, это лицо, эта суть были разгаданы.
– Если б не мои голоса, я бы совсем отчаялась, – горестно повторяла она.
Что, подумал я. Что это? Что-то знакомое! Я почти догадывался. Почти понимал. Что?
– Колокола зазвенели в небесной выси, и эхо их медлит в полях. Сквозь сельское затишье, мои голоса! – восклицала она.
Что это? Почти, думал я. Почти знакомо. О господи, что?
Дикий порыв штормового ветра примчался от далекого океана, пахнуло солью, прокатился гром.
– Ты? – крикнул я. – Ты!
Все огни погасли, оставив после себя полную тьму и испуганные голоса.
Я выкликнул ее имя, но вместо ответа последовала лавина панического топота и крика.
Под грохот и суету мне в руку, лицо, колено ткнулась мягкая плоть, я раз, потом другой крикнул: «Ты!» – и остался один.
Вокруг творилась полная кутерьма, тьма раздробилась на тысячи бешеных потоков, среди которых, прямо у моих губ, засветился единственный огонек, и одно из этих странных созданий при виде меня выругалось: «Ты, это ты ее спугнул! Ты!»
Ко мне потянулось множество рук, и я упал навзничь.
– Нет! – Я перевернулся и вскочил на ноги, надеясь, что бегу к океану, а не к призракам.
Потом я споткнулся и упал. Фонарик покатился. Господи, подумал я, если он потеряется…
Я встал на четвереньки. «Ну, пожалуйста, пожалуйста!»
Пальцы сомкнулись на фонарике, я ожил, вскочил и, ощущая за спиной темный поток, на шатких ногах пустился в бегство. Держись, думал я, только не падать, луч фонаря, как веревка, тянет, только не падать и не оглядываться! Где они: близко, далеко, а может, впереди ждут другие? Боже милостивый!
И тут туннель огласился самым прекрасным в мире звуком. Впереди, подобием солнечного восхода у райских врат, вспыхнуло освещение, громко запел автомобильный гудок, раскатился грохот. Машина.
Люди вроде меня мыслят кинокадрами, живыми мимолетными картинами без слов, вспышками молнии. Джон Форд[111], подумалось мне, Долина монументов! Индейцы! Наконец-то чертова кавалерия!
Впереди, вынырнув со дна морского… Мое спасение, древняя развалина. И привставший за рулем… Крамли. Изрыгает ругательства, каких от него прежде никто не слышал, клянет меня на чем свет стоит, но радуется оттого, что меня нашел, и вновь поносит чертова дурня.
– Смотри не зашиби! – вскрикнул я.
Автомобиль затормозил у самых моих ног.