Рэй Брэдбери – Давайте все убьем Констанцию (страница 29)
– Боже правый! – вскричал Фриц.
– Господи Иисусе!
– Боже всемогущий! – присоединился Генри. – Надеюсь, это не Молли, Долли, Холли?
Я повторил про себя эту молитву.
Фриц прочел мои слова по губам и выругался.
Крик повторился, уже дальше, вниз по течению. У меня из глаз брызнули слезы. Я подскочил к люку, собираясь свеситься с краю. Фриц схватил меня за локоть.
– Слышал? – крикнул я.
– Ничего не слышал!
– Кто-то кричал!
– Шум воды, вот и все.
– Фриц!
– Хочешь сказать, что я
– Фриц!
– По твоему тону выходит, что я лгу. Ничего подобного. Черт возьми, неужто ты собрался туда спуститься? Проклятье!
– Пусти!
– Если бы твоя жена была здесь, она бы нарочно тебя туда скинула,
Я глядел в открытый люк. Издалека донесся новый крик. Фриц выругался.
– Ты идешь со мной, – распорядился я.
– Нет, ты что.
– Боишься?
– Боюсь? – Фриц вынул из глаза монокль. Словно бы выдернул затычку, которая удерживала кровь. Его загорелая кожа тут же побелела. Глаза увлажнились. – Боюсь? Фриц Вонг боится чертовой подземной пещеры?
– Мне жаль.
– Самый великий за всю историю кинематографа режиссер студии «УФА» в жалости не нуждается. – Он поместил свой огненный монокль в привычное углубление. – Ну, что теперь? – спросил он. – Найти телефон и позвонить Крамли, чтобы вытащил тебя из этой черной дыры? Чертов недоросль, жизнь свою ни в грош не ставишь!
– Я не недоросль.
– Нет? Мне, выходит, привиделось, что ты суешься в эту треклятую дыру – олимпийский чемпион по нырянию в воду глубиной в гулькин нос? Давай-давай, ломай себе шею, тони в нечистотах!
– Скажи Крамли, пусть гонит к водосточной канаве и встретит меня на полдороге к морю. Увидит Констанцию – пусть хватает. Увидит меня – пусть хватает еще живей.
Фриц прищурил один глаз, чтобы ожечь меня сквозь стекло презрительным огнем другого.
– Установки от постановщика с «Оскаром» за душой примешь или как?
– Что?
– Вались быстро. Стукнешься о дно – не останавливайся. Если припустишь со всех ног, тот, кто там прячется, тебя не схватит. Увидишь ее – скажи, пусть догоняет. Усек?
– Усек!
– Ну, умри как собака. Или… – он оскалился, – или живи как булыжник, протаранивший пекло.
– Встретимся на берегу?
– Меня там не будет!
– Будешь как миленький!
Он направился к двери подвала и к Генри.
– Хочешь пойти за этим полудурком? – прогремел он.
– Нет.
– Тьмы боишься?
– Я сам тьма! – отозвался Генри.
Они ушли.
Ругаясь по-немецки, я стал карабкаться вниз, навстречу мгле, туману и ночному дождю.
Глава 40
Вдруг я очутился в Мехико 1945 года. В Риме 1950-го.
Катакомбы.
С темнотой проблема та, что впереди, а может, сзади в ней чудятся заполонившие помещение мумии, которых вышвырнули из могил, так как они не оплатили похороны.
Или мерещатся кучи из тысяч и тысяч костей, черепов: собьешь – и покатятся шары во все стороны.
Темнота.
И я, в ловушке: одни пути ведут к вечному полумраку в Мехико, другие – к вечности под Ватиканом.
Темнота.
Я обратил взгляд к лестнице, которая вела в безопасное место – к слепому Генри и злому Фрицу. Но они давно ушли туда, где светло, к обшарпанному фасаду Граумана.
Было слышно, как в десяти милях вниз по течению, в Венисе, стучит, как огромное сердце, прибой. Там небось безопасно. Но между мною и соленым ночным ветром торчит смутное бетонное перекрытие, двадцать тысяч ярдов.
Я судорожно втянул в себя воздух, потому что…
Из тьмы, волоча ноги, выступил бледный мужчина.
Не назову его походку шаткой, но сквозило что-то такое в очертаниях его фигуры, коленях и локтях, в том, как хлопали руки, словно подстреленные птицы. От его взгляда я застыл.
– Я тебя знаю! – крикнул он.
Я уронил фонарик.
Схватив фонарик, он воскликнул:
– Что ты делаешь здесь, внизу? – Звук отражался от бетонных стен. – Разве ты не был… – Он назвал мое имя. –
Я помотал головой.
Он фыркнул.
– Черт! Ну да, что тебе за прок от затерявшихся под землей!
– Откуда ты знаешь, как меня зовут? – спросил я. – Мы вместе ходили в школу?
– Не помнишь? Разрази меня гром!
– Гарольд? Росс?