Рэй Брэдбери – Давайте все убьем Констанцию (страница 27)
– С единственным глазом, другой пострадал на дуэли…
– На дуэли? – удивился я. – Ты никогда не рассказывал…
– Заткнись и прочти немецкому режиссеру-циклопу имена под снимками.
Я прочитал.
Фриц повторил.
– Да, я ее помню. – Он потянулся к фотографии. – И эту. Да, и эту тоже. Господи, прямо стенд «Объявлены в розыск».
– Ты со всеми работал или только с некоторыми?
– Кое с кем поработал, две схватки из трех, в мотеле Санта-Барбары. Я не хвастаюсь. Что было, то было.
– Ты никогда мне не врал, Фриц.
– Врал, но ты был слишком глуп, не догадывался. Полли. Молли. Долли. Звучит как убогий перезвон швейцарских колокольчиков. Погоди. Не может быть. Может. Да!
Он наклонялся, поправлял монокль, напряженно щурился.
– Как же я не замечал?
– Что, Фриц?
– Все они – одна и та же актриса, одна и та же женщина. Разные волосы, прически, цвет волос, косметика. Брови густые, брови тонкие, нет бровей. Губы тонкие, губы пухлые. С ресницами, без ресниц. Женские штучки. На прошлой неделе на Голливудском бульваре подходит ко мне женщина и спрашивает: «Узнаешь меня?» «Нет», – отвечаю. А она: «Я такая-то». Разглядываю ее нос. Нос сделан. Смотрю рот. Тоже сделан. Брови? Новые. Плюс к тому она сбросила тридцать фунтов и превратилась в блондинку. И с чего она взяла, что я обязан ее узнать?.. Эти снимки, где ты их взял?
– На горе Лоу…
– Тот дурачок, газетный библиотекарь. Взбирался я как-то к нему кое-что выяснить. Бежал без оглядки. Дышать было нечем от этих треклятых газетных штабелей. Крикнул: позови меня, когда очистишь помещение! Придурочный первый муж Констанции, она за него вышла после бомбежек, когда оправлялась от испуга. Как же я умудрился снять ее в трех фильмах и не догадаться, что это она! Иисусе Христе! Бесенок на черте сидит, сатаной погоняет!
– Может, потому, – предположил я, – что ты где-то в эти годы обхаживал Марлен Дитрих?
– Обхаживал? Это так называется? – Фриц хохотнул и откачнулся от края кровати. – Сними эти чертовы фотки. Если я сумею помочь, они мне понадобятся.
– Такие есть еще. Китайский театр Граумана, старая аппаратная кабина, старый…
– Этот свихнутый?
– Я бы так не сказал.
– Ну да! У него хранится недостающая часть моей «Атлантики», которую я делал еще для «УФА». Я пришел посмотреть. Он попытался привязать меня к стулу и напичкать старыми сериалами с Рин-Тин-Тином[110]. Я пригрозил выпрыгнуть с балкона, только тогда смог забрать «Атлантику» и уйти. Так-то.
Он разложил фотографии на постели и яростно воззрился на них через монокль.
– Говоришь, наверху у Граумана есть другие наподобие?
– Да.
– Согласен сесть в «альфу-ромео» и максимум через пять минут быть в Китайском театре – скорость девяносто пять миль в час?
Кровь отхлынула у меня от лица.
– Согласен, – сделал вывод Фриц.
Фриц рванул под дождь. Когда я ввалился в машину, он уже дал полный газ.
Глава 37
– Понадобятся фонарик, спички, блокнот и карандаш – делать записи. – Я порылся в карманах.
– Вино, – добавил Фриц, – на случай, если обормоты на верхотуре не держат бренди.
Бутылку вина мы приговорили промеж себя, пока разглядывали головокружительную темную лестницу, которая вела в старую аппаратную.
Фриц ухмыльнулся.
– Я первый. Не хочу тебя ловить, если ты свалишься.
– Спасибо, друг.
Фриц ступил в тень. Я шагнул следом, крутя в руке фонарик.
– Почему ты мне помогаешь? – спросил я шепотом.
– Я звонил Крамли. Он сказал, что целый день прячется в кровати. Мне общение с такими долбаными придурками, как ты, идет на пользу: кровь не застаивается и сердце крепнет. Не забывай о фонаре, я могу упасть.
– Не провоцируй меня. – Я качнул лучом.
– Не хочется это говорить, – продолжал Фриц, – но время, на тебя потраченное, не пропадает впустую. Ты мой десятый незаконный отпрыск, если не считать Мари Дресслер!
Мы забрались на самую верхотуру.
Достигли верхушки второго балкона; Фриц, упиваясь собственной руганью, яростно клял высоту.
– Объясни еще раз, – сказал он, пока мы карабкались. – Ну, мы заберемся. И что потом?
– Потом вниз, столько же ступенек. Имена на зеркалах в подвальном этаже. Зеркальные катакомбы.
– Стучи, – скомандовал наконец Фриц.
Я постучал, дверь распахнулась внутрь, от двух проекторов, один из которых работал, шел слабый свет.
Обшарив лучом стену, я присвистнул.
– Что? – спросил Фриц.
– Они исчезли! Фотографии. Кто-то сорвал их со стен.
Я недовольно поводил лучом по пустым местам. Из темной комнаты действительно испарились все ее «призраки».
– Черт возьми! Иисусе Христе! – Я остановился и выругался. – Боже, я начал разговаривать как ты!
– Мой сынок, как есть мой, – довольно отозвался Фриц. – Поводи фонарем!
– Спокойно. – Я осторожно двинулся вперед, неуверенной рукой направляя луч на то, что виднелось между проекторов.
Это был, конечно, отец Констанции, прямой и хладный, одна рука на выключателе.
Один из проекторов на полной скорости прокручивал ленту, свернутую в кольцо, которое висело под объективом, и картинка повторялась снова и снова каждые десять секунд. Дверца, пропускавшая изображение на экран кинотеатра, была закрыта, и запертые образы мелькали внутри, маленькие, но, если придвинуться и прищуриться, можно было разглядеть:
Салли, Долли, Молли, Холли, Гейли, Нелли, Роби, Салли, Долли, Молли… и так до бесконечности.
Я присмотрелся к старику Раттигану, застывшему на месте: торжество выражалось на его лице или отчаяние, сказать было невозможно.
Перевел взгляд на стены, где уже не было Салли, Долли, Молли; завладевший ими, кто бы он ни был, не представлял себе, что старый человек, обнаружив исчезновение своей «семьи», запустит эту ленту, чтобы сохранить прошлое. Или…
В голове у меня все перемешалось.
Я услышал голос Бетти Келли, выкрикивавшей слова Констанции: «Прости меня, прости, прости». И Шустро: «Как мне вернуть, вернуть, вернуть?» Что «вернуть»? Ее второе «я»?
Кто сделал это с тобой, думал я, стоя над мертвым стариком. Кто-то другой? Или ты сам?
Бело-мраморные глаза мертвеца были неподвижны.
Я выключил проектор.
По моей сетчатке все еще проплывали лица: танцующая дочь, бабочка, обольстительница-китаянка, клоунесса.