Рен Белларт – Серебряный рубль (страница 2)

Фельдшерица подняла с лавки ребёнка. Красное, сморщенное личико заходилось в крике, крошечные кулачки слепо били воздух, будто с боем требовали своё право на этот холодный дом.

— Бери, отец.

Илья отшатнулся:

— Я не умею…

— Научишься.

Она осторожно опустила свёрток ему на руки. Илья замер, боясь сделать лишний вдох. Под тонкой фланелью билось крошечное, живое сердце.

Он посмотрел на застывшую Дарью, потом на дочку и изо всех сил сжал в кулаке серебряный рубль.

За окном всё так же безумствовала метель.

Глава 2. Город

Старый чемодан Илья достал с чердака ещё за неделю до отъезда. Фанерные бока у него рассохлись, выгнулись от многолетней сырости, один угол был глубоко продавлен, а хлипкий замок держался на единственном ржавом винте. Илья молча вырезал из куска жести накладку, сменил винт и обтянул ручку узкой полоской мягкой, хорошо выделанной кожи. Анна всё видела, но благодарить не стала, прошмыгнула мимо. Он тоже не обронил ни слова.

В последнее утро она сложила в чемодан свои вещи: два ситцевых платья, тёплую шерстяную кофту, смену белья, полотенце да школьную тетрадку, где на обложке стоял точный адрес общежития. Сверху пристроила завёрнутые в пожелтевшую газету выходные туфли.

Илья сидел у окна и бруском правил нож. Лезвие давно уже было острым, но отец всё не выпускал его из рук.

— В городе без тёплого платка делать нечего, — проговорил он вполголоса, не поднимая глаз.

— Лето ещё, — отозвалась Анна.

— Лето быстро кончится.

Анна помедлила, вынула туфли, подоткнула к боковине плотный шалевый платок и снова прижала крышку коленом. Замок защёлкнулся с сухим, тугим треском.

В Свердловске её принимали ученицей на швейную фабрику. Место помогла найти тётка одной сельской девчонки, сбежавшей из деревни еще весной. Обещали койку в рабочей общаге и жалование после первого же месяца. Анна никогда не видела ни фабричных цехов, ни шумных общежитий, зато само слово «Свердловск» выучила как молитву. Оно красовалось на почтовых конвертах, газетных полосах, на железных табличках поездов и казалось ей тяжелой, но поддавшейся дверью, которую оставалось лишь толкнуть плечом.

Илья думал иначе. В колхозе рабочие руки были на вес золота. А дома оставались огород, корова и печь, которую в лютую зиму некому станет протопить, пока он на лесозаготовках. Он твердил об этом каждый раз, едва речь заходила об отъезде. Но Анна слышала в его словах совсем другое: «Без меня пропадешь, так оставайся и проживи мою жизнь».

— До автобуса подвезу, — сказал Илья, откладывая брусок.

— Я с девчатами дойду. До автобуса тут всего ничего.

— Чемодан по грязи сама потащишь?

— Не сахарная, не растаю.

Он убрал нож в выдвижной ящик стола и поднялся во весь свой немалый рост.

— Я сказал: подвезу.

Анна отвернулась к кровати. Внутри всё закипало, хотелось отрезать так, чтобы последнее слово обязательно осталось за ней. Но тут взгляд её упал на ножку кровати: там стояли новенькие хромовые сапожки. Илья выменял их на прошлой неделе у колхозного кладовщика и всё это время делал вид, будто они сто лет тут стояли.

До автобуса ехали на телеге. Дорогу после дождей чуть подсушило, только в глубоких колеях ещё блестела мутная, рыжеватая вода. Анна сидела на чемодане, придерживая рукой край косынки. Илья правил молча, не стегая мерина. У самой околицы она не удержалась и оглянулась на их избу. Впервые в жизни её обожгла мысль: сегодня вечером в этих окнах никто не зажжёт вторую лампу.

На остановке уже толпился народ. Кто-то собрался на городской рынок, кто-то в районную больницу. Две девчонки с точно такими же фанерными чемоданами звонко хохотали у перекошенного столба. Анна порывалась шагнуть к ним, но Илья снял шапку, оттёр со лба пот.

— Письмо черкни, как устроишься.

— Напишу.

— С чужими языком не мели. Деньги в одном месте не держи.

— Знаю я.

— Откуда тебе знать? — сурово перебил он. — Ты дальше района одна отродясь не бывала.

Анна вспыхнула, щеки обожгло румянцем:

— Вот и побываю! Или ты меня до седых волос за ручку водить собрался?!

Илья нахлобучил шапку. Лицо его окаменело, сделалось чужим. Анна тут же пожалела о вырвавшихся словах, но просить прощения на людях, при подружках не смогла.

С рёвом, поднимая пыль, подъехал старенький автобус. Пассажиры засуетились, подались к узкой двери. Илья подхватил чемодан, тяжело поставил его к самой ступеньке, а потом неторопливо залез во внутренний карман пиджака.

— На. Держи.

На его широкой, заскорузлой ладони лежал серебряный рубль. Тот самый, отцовский, что вернулся к Илье в день её рождения. На одной стороне темнел гордый профиль царя, на другой едва проступали изъеденный временем герб и стёртые буквы. Анна видела эту монету всего пару раз в жизни. Илья берег её в холщовом мешочке за божницей и без нужды на свет не вынимал.

— Зачем?

— На самый крайний случай.

— Там царскими деньгами давно не платят, папа.

— Я тебе не про магазин говорю.

Он сжал её пальцы вокруг холодного серебра.

— Если прижмёт так, что идти станет некуда и за дорогу отдать нечего… не продавай первому встречному. Узнай цену. И домой возвращайся.

Последние слова он выдохнул сердито, сурово, словно заранее корил её за беду, которая ещё даже не случилась. Но тяжелая, шершавая рука его на мгновение задержалась на её ладони.

— Хорошо, — шепнула Анна.

Автобус дернулся и зарычал прежде, чем она успела толком усесться. Из запыленного окна Анна увидела отца. Он стоял у одинокого столба, засунув руки в карманы, и не махал вслед. Просто смотрел, неподвижный, пока дорога не вильнула и не скрылась за золотеющими берёзами.

В поезде ей досталась верхняя полка. Всю ночь вагон глухо грохотал на стыках, пахло угольной гарью, варёными яйцами и старым железом. Анна так и не сомкнула глаз.

Свердловск ошеломил, оглушил её сутолокой. Над перроном густо плыл паровозный пар, из хрипящих репродукторов гремели объявления, носатые тележки носильщиков с грохотом снували в толпе, и каждый человек вокруг будто точно знал свой единственный путь. Анна замерла у самого выхода, до боли в пальцах сжимая кожаную ручку чемодана. Впервые этот огромный город показался ей не открытой дверью, а глухой, неприступной стеной, в которой ещё только предстояло пробить свой лаз.

Впрочем, уже через неделю она научилась различать гудки своей смены, не путалась в бесконечных коридорах общежития и могла уверенно проехать пару остановок на трамвае. На фабрике ей пока доверяли только простые швы. Строгая мастерица забраковывала строчку одним цепким движением ногтя и велела распарывать. К вечеру у Анны разрывалась спина, а в ушах до самой ночи привычно стучали швейные машинки.

С Михаилом они встретились после смены. У трамвайного кольца оборвалась ручка старой хозяйственной сумки, в которой Анна носила обед. Пустая стеклянная банка выпала и покатилась по асфальту. Высокий парень в выцветшей, выстиранной почти добела гимнастёрке поймал её у самого бордюра.

— Город-то наш новичков проверяет! — весело сказал он, ставя баночку на скамью. — Значит, прописку получила!

Анна хотела забрать сумку и уйти, но парень уже вытащил из кармана кусок проволоки и принялся стягивать порванную ручку.

— Михаил Горин, — представился он, продевая стальную жилу в крепления. — Строительная бригада, тут через два квартала. Мы, стало быть, дома возводим, а вы людей одеваете.

— А как вы узнали, что я швея?

Михаил кивнул на её рукав:

— Нитка прицепилась. К тому же я видел, как вы от фабричной проходной вышли.

Анна поспешно сняла нитку.

— Пока я только учусь. Больше распарываю, чем шью.

— Это временно! В городе всё попервой временно.

Подошёл трамвай, облепленный людьми так, что народ висел на нижних подножках. Михаил глянул на эту кучу-малу и качнул головой:

— В этот не влезем, раздавят. Следующий пустее пойдёт.

Он держался так уверенно, будто отвечал и за эти трамваи, и за весь огромный Свердловск. Следующий вагон оказался ничуть не свободнее, но за время ожидания Михаил успел выложить, что их бригаду перебрасывают на новый объект, что толковый каменщик везде прокормится и что ровно через год он съедет из общаги.

— А куда? — не удержалась Анна.

— Найдется куда! Только бы не закисать на месте.