Реми Медьяр – Свид 24. Книга 1 (страница 32)

Он помнил тот день, когда прибыл в ведущую часть, помнил лица и громогласные голоса именитых бойцов, чьи подвиги он знал наизусть, благо сети пестрили таким новостями и не давали оставаться в неведении. Он подмечал каждую деталь, например, многие бойцы и на пушечный выстрел не подпускали к своим Раукам других товарищей. Это он уже позже узнал, что даже здесь была конкуренция, даже здесь, когда, казалось бы, все должны были идти под одним флагом, объединённые одной идей, существовало негласное правило «каждый сам за себя». Беттинг – вот что становилось причиной многих размолвок, попыток повредить чужую машину, чтобы освободить место в рейтинге. «Человек человеку волк» сказал ему один из товарищей постарше. Здесь тебя могут убить и свои ради денег. Рейтинг приносил в их карманы несметные богатства, на которые они не могли рассчитывать в обычной жизни. Рейтинг обеспечивал их семьи в тылу, поднимал их детей из нищеты, давал возможность вести разгульную жизнь даже во время войны.

Мерсад стал свидетелем того, как праздно жили старшины и полковые, как женщины, неоткуда взявшиеся в самой горячей точке мира, неуклюже ковыляли по рыхлой земле, на высоких каблуках и в вечерних платьях прямиков в чью-то палатку. Ночами, когда наступало затишье и не было неожиданных бросков и нападений, полигон шатался под громкие звуки музыки, заливистый смех девиц и звон бокалов. Всюду за ними ездили беттеры в поисках лучших кадров, автобусы, набитые до упора девицами легкого поведения, и никто, абсолютно никто не беспокоился об этом. Ожесточенные бои сменялись затяжными гулянками, пьяными драками и безудержным весельем. В голове Мерсада не укладывался такой контраст событий. Однако человек ко всему привыкает и со временем смиряется с положением дел. Он не был участником всех этих буйств гормонов, хладнокровный и жестокий он шел сюда только с одной целью – «срубить побольше голов чертовых Свидов» такая подпись была всегда в закрепе на его скудном аккаунте.

За четыре года в полях он дважды раз был серьезно ранен, провел несколько месяцев в больнице и снова возвращался как ни в чем не, бывало, становясь изощреннее в боях. Каждая его рана окупалась сотнями убитых Свидов. Но скольких бы он не убил, боль внутри не утихала. Он чувствовал, что не может насытиться кровью, а бесконечные победы не уменьшают его главного проигрыша той ночи. Это делало его злее и опаснее. Стычки среди своих участились, он ревностно охранял свой Раук и порой даже спал в нем, когда паранойя его одолевала и он ждал подлога от каждого. Такая паранойя стала всё чаще его настигать, когда он медленно, но верно начал подниматься в топе лучших бойцов, когда его лицо замелькало на дисплеях всех телефонов страны, а с экранов телевизоров ведущие восхваляли его победы. Деньги начали водиться в его карманах, он стал подкупать техников для установки нового сиденья, обновления обшивки и щита и спустя год его Раук преобразился до неузнаваемости. Он с гордостью протирал его засаленной тряпочкой, относясь к нему как к живому существу, а иначе и быть не могло, Раук был для него всем, его защитой, его орудием мести и его как не прискорбно это звучало – домом.

Вся его концепция твердо держалась, росла и расцветала на почве ненависти, до того дня, когда он загнанный в лес, уже готовый к смерти, был неожиданно спасен медсестрой из вражеского полка. Осознание того, что его твердые принципы дали трещину, его устойчивые стереотипы пошатнулись, пришло уже на больничной койке, когда престарелый и хмурый врач, сообщал, каковы были его шансы на выживание, если бы кровь не остановили так вовремя. Врач уже был наслышан о том, что паренька привезли в бинтах врага, слухи как везде здесь разносились с невероятной скоростью, но многие пришли к выводу, что при захвате территории, Мерсад достал эти бинты из брошенного в спешке госпиталя и сам себя перебинтовал. Однако более разумные люди, кто видел его повреждение, едва ли могли согласиться с таким мнением и где-то в застенках уже начинали шептаться о том, кто же все-таки спас его и самое главное почему? Даже среди своих не многие из бойцов кинулись бы его спасать в первую минуту, в их задачи входила только война, а пострадавшими занимались другие службы. Поэтому теория о том, что товарищ любезно прервал бой и бросился спасать Мерсада быстро отпала, дав ещё больше поводов настороженно коситься в сторону врага.

Мерсад понимал, что война на той стороне не отличается от того, что происходило здесь и ещё больше он понимал, что тот странный поступок был продиктован чем-то большим, чем просто жалость. Слишком рискованно для жалости, но вполне весомо для обдуманного плана, человека, который имел под собой жесткие принципы, гораздо более жесткие чем его собственные. А ещё он точно знал, что на той стороне он тоже имел известность, его неповторимый по дизайну Раук был легко заметен среди толпы и бойцы того фронта нередко пытались выследить именно его, а он этого и ждал, и жаждал. Так его в принципе и загнали в лес, ловко отделив от остальных. Такого слаженного маневра он не ожидал и поплатился за свою оплошность. Но знала ли его медсестра, не мог быть уверен. Он до мелких деталей запомнил её лицо: большие карие глаза, темные волосы, собранные в хвост, из которого выбились непослушные пряди, осунувшееся лицо с резкими скулами, аккуратный носик и плотно сжатые губы. Помнил её строгий и спокойный голос, будто она каждый день проделывала такие маневры, а значит была в полях не первый месяц. Он даже запомнил сумки. Она унесла с собой всё что могла, обычно напуганные медсестры, особенно новенькие бежали с полей без оглядки, не думая о том, что же с собой прихватить. А эта умудрилась утащить аж две сумки, что казалось ему немыслимо при её телосложении. Он помнил её слова, самые, наверное, важные слова в его жизни «такие же люди, как и мы». Эти слова не выходили из его головы. За все эти годы он и забыл, что там тоже есть люди, что за толстым железом сидят, те же парни что и здесь, но все они слились в его голове в один образ Свида. Злоба и ненависть, подпитываемая информационными вбросами, словно пелена закрывала его глаза от реального положения вещей.

К третьему дню в больнице он вдруг почувствовал, что боль от утраты близких мягкой волной схлынула от его сердца. Впервые за многие месяцы, постоянная тревога и жажда крови отступили и дали дорогу иным чувствам, неведомым до этого дня. Что-то внутри него менялось с головокружительной скоростью, что-то новое, росло и ширилось в измученной страданиями груди. Впервые он засыпал едва его голова касалась подушки, впервые он просыпался с хорошим настроением, не считая дни до выписки. Мерсад начал вглядываться в лица людей, в их улыбки и печали, стал замечать, как дни сменяют друг друга, а ведь раньше он даже не следил за тем, какой день недели на календаре, вся его жизнь было сжатым комочком сконцентрированной ненависти. И как же ему хотелось снова увидеть ту девушку и спросить: «Зачем? Зачем ты это сделала? Что ты чувствовала в этот момент и поступишь ли так снова?»

Глава 15

Столовая гудела и волновалась, сегодня здесь было особенно много людей. Касса безостановочно работала, на стеллажи ежеминутно докладывались новые порции блюд. Анри не вникала в суть происходящего ажиотажа, последние две недели словно слились в одну большую смену без начала и без конца. Она медленно пережевывала пищу, почти не вслушиваясь в беседу девочек, сидящих рядом с ней. Конфликт с Мари сошел на нет, когда Анри почти на две полные недели обосновалась в хирургии и ей не выпадали обычные смены. Они были всё также приветливы друг с другом, будто и не было между ними тех громких слов. Суету обеденного времени нарушил зычный голос так до боли знакомый Анри, она резко обернулась и увидела Мадам. Та уже с кем-то завела беседу и тут же выкрикивала толпе расступиться, дабы её массивные телеса не стали причиной аварии. Анри подскочила и рванула к ней расталкивая людей.

– Мадам! – вскричала она, теряя голову от избытка чувств.

– Зефирка моя! –  Мадам схватила её в охапку будто плюшевого медведя и подняла над землёй.

– Что вы тут делаете? – спросила Анри едва её ноги коснулись пола. Глаза Мадам увлажнились, она тяжело дышала объемная грудь так и поднималась то вверх, то вниз.

– Тактическое перемещение – горделиво сказала она и громко захохотала – половину из нас перебросят на другой фронт, там прорывается враг, ну и не кормленный мужик бесполезный мужик, так что я туда тоже еду – Анри не могла поверить своим ушам. Она уже готовилась к тому, что ещё долгие месяцы не увидит Мадам, а тут такая неожиданность – мы здесь на неделю не больше, пополним запасы продовольствия и отчаливаем – с прискорбием заявила Мадам, лицо погрустнело и у Анри. Если она вернётся на смену в западный фронт, то не видать ей Мадам ещё долгие месяцы, а то и годы.

Одно из мест за их столом освободилось и Анри любезно предложила Мадам присоединиться к ним. Девушки явно были не в восторге от такой затеи, в их компанию никоим образом не вписывалась тучная, громогласная дама с замашками деревенской бабы. Анри суетилась вокруг дорогой подруги, принесла ей поднос с едой и ароматный чай, который чуть ли не с боев отвоевала в толкучке перед кассой. Они разболтались о последних новостях, Мадам была ещё той сплетницей и рассказывала всё и про всех, кого знала: кто куда уехал, кто на ком женился, а кто уже и на сносях ходит. Анри внимательно её слушала и всякий раз хихикала при упоминании пикантных подробностей. Душа её цвела и пахла в этот момент, словно кто-то открыл настежь окна и в пыльную комнату ворвался теплый мартовский ветер.