Реми Медьяр – Свид 24. Книга 1 (страница 31)

Неделю он скитался по брошенным поселкам пока не набрёл на спешно бегущий отряд Рауков. Машины с гулом проносились мимо, он кричал и махал им руками, но никто не останавливался. Лишь одна машина, до невозможности заваленная раненными, некоторым из которых не суждено было добраться до госпиталя живыми, подобрала его. Он трясся в холодном грузовике по разбитым дорогам, рядом лежали трупы и еще живые, стонущие тела. Спустя двое суток они добрались до лагеря. Ещё неделя и он оказался в центре для беженцев. Без документов, вещей и еды скитался среди набросанных на пол постелей, не находя себе место. Никто не обращал внимание на потерянного паренька, метавшегося из угла в угол, все здесь были такими же как он.

Мерсад всё ещё жил тем днем. Он постоянно прокручивал каждую минуту злополучной ночи, просчитывая возможные варианты спасения. Всё было бы иначе будь он напористее и решительнее, все были бы живы, если бы он схватил брата и мать и бежал ещё неделей раньше. Отец бы артачился, но всё равно ушёл бы за ними, не смог он бы жить без них троих. Но так плотно были закрыты глаза Мерсада тогда, что опасность казалась ему чем-то далеким и невозможным.

«Ведь наша армия самая сильная, самая лучшая и принесет мир всему миру» – звучали в его голове телевизионные слоганы. Его мучила бесконечная боль и вина, при каждом его варианте он всё больше осознавал, как много на самом деле лежало на его плечах ответственности за семью и как мало он понимал тогда. Лежа до утра без сна среди таких же беженцев, он тихо плакал от горечи потери. Если сон и настигал его, то был тяжелым и наполненным ужасами. Каждую ночь ему виделось, что вот он снова на том дворе, стоит, а за штанину его дергает маленький напуганный брат, который ещё даже не знал, что происходит в мире, ведь весь его мир был в пределах этих нескольких гектаров полей и скромного дома. Весь его мир состоял из старшего брата и родителей, которые так радовались столь позднему ребёнку.

Мерсад не мог есть, каждый кусок вставал у него в горле. Когда волонтёры подходили к нему с вопросом кто он, откуда, где его родственники и чем они могут помочь, он молчал. Да где-то там есть тетка по отцу, есть куча разных далёких родственников, с которыми он не общался много лет, но сейчас он не мог думать об этом. Сердце его жгла бесконечная боль утраты, такой глупой и такой скоропостижной, что сам он ещё не всё осознал, чтобы кому-то что-то отвечать.

Потом снова переезд, дальше в тыл, где жизнь всё также била ключом, словно и не было ничего. Ему хотелось кричать людями о своем горе, хотелось хватать их за руки на улице, когда они смеялись или пили кофе на ходу, чтобы те очнулись и вышли из своего розового мирка, в которым когда-то прибывал и он. Но люди лишь шарахались в стороны от паренька в протертой рабочей робе.

Боль всегда трансформируется во что-то большее, она пускает свои корни глубже в душу, оседает цепляясь за чувство вины, которое подтачивает все моральные основы. Ты готов поверить во что угодно лишь бы унять эту боль. Так в Мерсаде начала расти ненависть. Из маленького семечка обиды на врага, выросло огромное дерево злобы и ярости, которые метались в извилинах головного мозга и безутешно искали выхода, искали реализации в вещевом мире. Прошёл ещё месяц, прежде чем Мерсад принял окончательное решение и вступил в отряд добровольцев, дав начало своему собственному пути отмщения. Спокойный и сдержанный, он скрывал пылкость своего раненого сердца, чтобы добраться туда, где сможет пролить чужую кровь за кровь своих родных. Он с жадностью хватал всю возможную информацию, которая могла ему пригодиться, как прилежный ученик, он ночами листал материалы об устройстве техники, с которой ему предстояло работать. Два месяца теории, три месяца тренажеров и вот наконец его загрубевшая ладонь прикоснулась к холодному металлу его первого Раука.

Работая в полях ему приходилось часто налаживать Рауки разных видов, они не были похожи на боевые, но суть их устройства не сильно отличалась. Так при первой же посадке в новую блестящую машину, он почувствовал себя на своем месте. Да именно здесь он ощущал единение с самим собой. Не было вокруг толп плачущих детей и женщин, измученных стариков. Были только горячие головы молодых бойцов, которые грязно ругались, дрались без повода, а по выходным напивались в хлам. Мерсад не пил, его набожная мать не перенесла бы вида своего пьяного сына, и он следовал этим заповедям даже когда её не стало. Но от драк его невозможно было удержать. Дрался он и в Рауке среди своих и так, без машины, голыми руками. Всякий раз его глаза наливались кровью, стоило кому-то его задеть не добрым словом, а порой и просто косо посмотреть, как он взрывался, кидался на с кулаками на неосторожного сослуживца, видя в нём тех самых Свидов, ровными рядами идущих среди пшеницы. Он не знал и не чувствовал, когда надо остановиться, бил с нескрываемой жестокостью, чем заслужил уважение среди подобных ему. Только те наслаждались болью и страданием угнетаемых, а он лишь бежал от собственной боли, не утихающей ни на минуту.

В первые месяцы его определили в часть для зачистки. Все новички проходили этот путь прежде, чем вступать в открытый бой. Ничего в этом интересного на его взгляд не было, ходи по брошенным городам, добивай в полях чудом оставшихся живыми бойцов Свидов и жди дальнейших указаний. Он просиживал, часами разглядывая Свиды, ища в них хоть какие-то признаки убийц его семьи, но не находил, как ни старался. Да и не смог бы, едва ли он в ночи мог запомнить хоть какие-то опознавательные признаки. В части он всё также метался по углам, бешено расхаживая, он молотил одни и те же мысли в воспалённом мозгу, снова и снова возвращаясь к роковому дню.

Жизнь в полях с собственным Рауком не сильно отличалась от его обычной жизни. Вставали все по команде, а если не было бросков или важных задач, спи сколько влезет. Ремонтом и уходом за машинами занимались техники и инженеры. Глядя на узкий кругозор многих бойцов, Мерсад понимал, почему всем строго-настрого было запрещено лезть в машины самостоятельно, а уж тем более заниматься ремонтом. Он тоже не лез без надобности, хотя понимал, что многие детали мог привести в норму сам и уж тем более справился бы со смазочными работами. Но лишний раз не утруждал себя, за свою жизнь он наработался вдоволь. Раук, который достался ему был не новый: сиденье, протертое до дыр, обшарпанный внешний щит и защитное стекло в мелких трещинках. Он видел Рауки бойцов из авангарда, те хоть и были потрепаны, но что-то выдавало в них свежесть деталей. Мерсада это не расстраивало, хотя многие новички и жаловались на невозможность регулировать сиденье из-за частого использования, протёртость джойстиков до такой степени, что рука могла не вовремя соскользнуть, но не он. Он твердил себе, что чтобы не случилось, главное должно быть исправно основное оружие, а этого ему достаточно, чтобы поквитаться со всем родом Свидов и теми, кто сидел за их управлением.

Вторым важным требованием к себе Мерсад ставил осторожность. Он был чуткий до всяких ловушек Свидов, которые оставались после их ухода, а именно до магнитных лягушек, почему они так назывались Мерсад и сам не знал, но видел, не раз как они срабатывали. Если Раук попадал в зону действия лягушки, то выходил из строя реактор. Сначала он слегла глохнет, машина замирает, это первый признак грядущего конца, и у бойца, казалось бы, есть время выбраться из машины, но замирает вся машина, щит не отбрасывается и человек внутри вынужден ждать, когда реактор снова запустится и поджарит его до золотистой корочки. Крошечный реактор начинает работать как при самоуничтожение, когда после смерти бойца выжигаются все платы и кабели, но только теперь вместе с человеком. Половина из тех, кто выжил после такой ловушки, были вынуждены навсегда покинуть поля с тяжелейшими ожогами, остальные погибли внутри машины от удушья, болевого шока и ожогов. Жуткое зрелище с ароматом жаренного мяса, как говорили бывалые бойцы.

Из ста человек, кто был в его отряде новичков, около двадцати покинули поля либо попав в ловушку, либо были убиты выжившим Свидом, но ещё были и те счастливчики, умудрившиеся убить себя самостоятельно. Эти гениальные создания, «венец эволюции» как называл их про себя Мерсад, то направляли на себя дуло орудия ради шутки и случайно выстреливали, то забирались на высотки и демонстрируя свою ловкость срывались. Был один, который запутался в ремнях в ночной вылазке, и пока все шагали в темноте, он задушился, не сумев выбраться из Рауку, когда тот перед броском натянул ремни до предела. Таких инцидентов было множество, они служили уроком для всех и ежемесячно пополняли список того, что делать по технике безопасности строго запрещалось. Человек так и остался обезьяной с автоматом в руках.

Мерсад метил выше, в лучшие ряды и собирал вокруг себя единомышленников. Он был не многословен, но очень убедителен в своих речах, а если слова не помогали, то он не гнушался прибегнуть к силе, чтобы доказать свою правоту. О нём быстро прознали старшины и не долго думаю, провели финальное тестирование, которое он и несколько его близких друзей, с успехом прошли. Тогда перед Мерсадом наконец открылась дорога к близкому контакту с врагом, которого он так жаждал все эти месяцы.