Regina Felde – Падший Ангел (страница 26)
Чья-то сильная рука хватает меня за запястье здоровой руки и резко разворачивает лицом к себе. Врезаюсь прямо в твёрдую грудь, состоящую из одних стальных мускулов. Снова накрывает знакомый запах сосны, дорогого виски и теперь уже металла… как тогда, в клубе. Значит ли это, что и тогда он кому-то пускал кровь?
Между нашими телами не остаётся ни сантиметра. Тепло его тела, сила и мощь, исходящая от него, ощущаются каждым миллиметром кожи на животе и груди. Чёрт, хорошо ещё, что на мне есть бюстгальтер, скрывающий напряжённые соски. Почти физически сдерживаю желание поднять руку и дотронуться до его груди, очертить пальцами рельеф мускулов.
Медленно поднимаю глаза к его лицу и осознаю, насколько он высок. На глаз – почти два метра. Приходится задирать голову вверх, чтобы встретиться с его невероятными зелёными глазами.
– Что ты творишь, ангел? Почему ты не дала мне его убить? – спрашивает он спокойно, внимательно изучая моё лицо сердитым взглядом.
Вся чёрная рубашка в крови. Любую другую девушку это, наверное, оттолкнуло бы или, как минимум, напугало. Только не меня. Чёрт побери, для меня сейчас он выглядит ещё лучше, ещё сексуальнее, чем прежде. Если такое вообще возможно.
– Просто не делай этого, прошу, – повторяю, думая только о Риде. Ни за что в жизни не остановила бы сегодня Армандо, если бы не мой друг, находящийся в руках Григория.
– Что с тобой не так? – неожиданно спрашивает Конте, буквально нависая надо мной.
Его ладонь опускается мне на талию, и даже через ткань платья прикосновение обжигает кожу.
– Что они с тобой сделали? – спрашивает он уже тише. Сухо сглатываю, не зная, что ответить. – Где та дерзкая незнакомка из клуба?
– Просто поверь мне и не делай этого. Не убивай никого сегодня, – прошу ещё раз.
Он наклоняет голову набок и большим пальцем нежно касается моей щеки, очерчивая скулу. Замираю, забывая дышать. Всё, что остаётся – его аккуратное, почти невесомое касание на коже.
– Хорошо, но только сегодня. Неизвестно, что будет завтра, – он ухмыляется. Боже, как же ему идут улыбки. Хочешь сделать горячего мужчину ещё сексуальнее? Просто заставь его улыбнуться.
Жар тут же вспыхивает между бёдер, влага предательски пропитывает трусики. Его палец ещё раз ласкает мою щёку, прежде чем резко отдёргивается, будто я фарфоровая статуэтка, которую он может разбить или испачкать своими кровавыми руками.
Прикрываю глаза, пытаясь восстановить дыхание. До сих пор чувствую его пальцы на своей щеке.
– Мои парни будут сопровождать тебя до дома. Завтра утром я лично заеду за тобой. Будь готова к девяти утра, – твёрдо объявляет он, когда открываю глаза.
Мы молча смотрим друг на друга, будто оба не понимаем, что именно происходит между нами. Потом он резко разрывает контакт и уходит, оставляя меня стоять на том же месте.
Виктория, что ты делаешь?
Сердце бешено колотится в груди, гул собственных ударов слышится в ушах. Дыхание всё ещё тяжёлое, ладони кажутся потными и липкими.
– Боже, помоги мне, – шепчу себе под нос.
– Ты же не веришь в Бога, – голос раздаётся прямо за спиной. Вздрагиваю, едва не вскрикивая от неожиданности, и прижимаю руку к груди. Обернувшись, вижу Майка, про которого уже благополучно успела забыть. Его лицо хмурое.
– Ты… ты был здесь всё это время? – он просто кивает. Снова сглатываю. – Мы можем оставить всё это между нами? – ещё один немой кивок – и наконец выдыхаю, немного расслабляясь.
– Пойдём, нам пора уходить, – только это произносит Майк, разворачиваясь на своих лакированных туфлях и направляясь к выходу.
У нашей машины он открывает дверь. Приподнимаю подол платья, чтобы сесть на заднее сиденье, но останавливаюсь, замечая, как Майк странно смотрит на моё лицо.
– Что? – бровь изгибается сама собой, зависая между открытой дверью и его фигурой.
– Думаю, тебе стоит вытереть кровь со своей щеки, – тихо произносит он.
В изумлении тихо ахаю и почти автоматически касаюсь того места, где совсем недавно были пальцы Армандо.
Хорошо ещё, что на улице темно, и Майк не может увидеть, как стремительно краснеют щёки. Моментально забираюсь в машину, судорожно стирая кровь с лица пальцами.
– На платье, кстати, тоже есть пятна крови. Не думаю, что ты сможешь оттереть их прямо сейчас, – продолжает он, когда садится за руль и трогается с места.
Щёки горят ещё сильнее. Всю дорогу стараюсь смотреть куда угодно, только не на мужчину за рулём. Всё это время ощущаю на себе жгучий след от прикосновений Армандо, отпечатавшихся на теле.
Мы быстро добираемся до дома, чему безумно рада. Ноги натёрты до мозолей новыми босоножками, которые уже благополучно валяются на полу машины.
Босиком забегаю в дом, пробегая небольшой участок по тёплому асфальту. Не успеваю толком войти в холл, как загорается яркий свет, режущий глаза. Но, заметив живого и, вроде бы, не раненого Рида, замираю на месте. Только сейчас приходит понимание, насколько сильно была напряжена всю помолвку.
Мы тут же кидаемся друг к другу в объятия, и мышцы мгновенно расслабляются.
– Ты жив, – шепчу ему в шею, всё ещё боясь поверить, что Григорий ничего с ним не сделал.
– Да. Жив, – отвечает Рид.
Ещё минут пять стоим, не отпуская друг друга, пока он наконец не отстраняется и в ужасе не смотрит на моё платье.
– Что произошло? – обеспокоенно спрашивает он.
Не успеваю ответить, как в холл заходит Ричард, отвлекая нас своим резким появлением.
– У меня такой же вопрос, – холодно соглашается отец Рида, скрещивая большие руки на груди и оценивая меня хмурым взглядом с ног до головы.
– Майк вам всё расскажет, – решаю сбежать от любых вопросов прямо сейчас. – Я очень устала и хочу в душ, – натянуто улыбаюсь. Это, кстати, правда. Хотя, конечно, не вся.
Не давая им вставить ни слова, поднимаюсь на второй этаж, в свою спальню.
В ванной комнате запираюсь, сбрасываю с себя всю одежду и аксессуары прямо на пол и встаю под холодный душ. Виски гудят, когда подставляю бледное лицо под струи воды, пытаясь прийти в себя и осознать всё, что произошло сегодня.
Опираюсь руками о плитку, и в этот момент резкое воспоминание обрушивается на меня, как ледяной поток.
– Это ты сорвала мне сделку, да? Это ты подговорила Исао, чтобы он надоумил своих родителей этого не делать? – ревёт Григорий, избивая меня.
Всё тело уже в отвратительных кровоподтёках, ссадинах, порезах, синяках и ушибах. Кажется, на коже не остаётся живого места.
Боль настолько сильная, что не получается даже думать.
Единственное утешение, если это можно так назвать – Григорий почти никогда не трогает лицо, чтобы «не испортить его», как он любил повторять. Для него я – не иначе как товар, где внешний вид играет огромную роль.
– Ты заплатишь, мелкая сука, – он продолжает бить меня ногами по животу.
Лежу на полу подвала, который уже давно стал вторым домом, отчаянно пытаясь уйти от его ударов. Григорий постоянно приводил меня сюда за малейшую оплошность или просто… ни за что, когда хотел развлечься. Издевался надо мной, когда ему вздумается, или когда появлялся предлог прилететь в Лос-Анджелес. Чаще всего просто избивал, но иногда ещё и пытал. Однако сегодня он превзошёл все границы. Даже от него не ожидала чего-то подобного.
– Положите её животом на стол! Живо! – приказывает своим людям, и по коже пробегает ледяной озноб.
Они быстро подчиняются, поднимают меня под руки и укладывают животом на холодный стол, как велит их босс. Всё тело дрожит от боли и оттого, что даже пошевелиться сил нет – о каком сопротивлении может идти речь? Слишком слаба. Слишком ничтожна.
Следующее, что чувствую, – холодное прикосновение острой стали к спине. Он начинает что-то вырезать. Прямо на моей коже.
Боль настолько адская, что кажется – подобного раньше не испытывала. Кричать не хочется. Не хочется, чтобы он слышал мои крики. Губы сжимаются до крови, пытаюсь сопротивляться этому ужасу изо всех сил. Честно пытаюсь терпеть. Но больше не могу.
Крик вырывается из горла. Кажется, что не слышу его, будто он беззвучный, где-то далеко. Память обрывается – видимо, теряю сознание.
Не знаю, сколько времени прошло. Не могу даже приблизительно представить, как долго его нож орудует по моей спине. Следующее, что вспоминается, – его слова:
– Это тебе подарок от меня на всю жизнь.
Как смогла вытерпеть всё это – не знаю. Не знаю, как осталась жива. Не знаю, кто вытащил меня оттуда. Не знаю, как долго потом лежала в постели, мечась в адской лихорадке. Порой казалось, что я уже умерла. Но, к сожалению, всё ещё почему-то была жива. После всего, что пришлось пережить.
Позже узнаю, что на пояснице он вырезал слово «сука». По-русски. Как клеймо Братвы, оставшееся со мной навсегда.
Самое отвратительное – в одном он был прав. Это клеймо действительно осталось со мной на всю жизнь.
Холодная вода пробирает до костей. Резко подкручиваю кран, прибавляя горячую.
Быстро намыливаю тело, буквально заливая мочалку почти целым флаконом персикового геля. Тру кожу так яростно и долго, будто она – самое грязное, что только можно увидеть. До красноты, до жжения. Даже толком не понимаю, зачем делаю это.
Всю жизнь приходилось терпеть издевательства. Сначала от собственного отца, затем от Григория и его «псов». Боль сопровождала меня всегда. С ней я выросла. Даже не знаю, как могло бы быть по-другому.