Реджинальд Бретнор – Досье Шиммельхорна: мемуары грязного старого гения (страница 32)

— Ф любом слючае будет забафно посидеть с Бамби, — философски заметил он. — Пока-пока, маленькая Фэла.

В гостиной он столкнулся с Балбесом и Ромео, и через пять минут Папа с рыдающей Бамби, которую вытащили с кухни, чтобы она могла узреть гнев миссис Каникатти, были заперты вместе, а Ромео стоял с оружием на страже у двери.

— У тебя есть сыфоротка? — спросил он её.

Она молча кивнула.

— Она здесь?

— Н-н-нет, — прошептала она. — Я... я очень испугалась. Балбес и Ромео собирались войти, поэтому я... я просто избавилась от неё, отправив туда, где они никогда не смогут её найти.

— Гут! — погладил её он. — Теперь фсе будет окей. Фэла не смошет никому нафредить сыфороткой, унд очень скоро приедет ФБР. Как ты думаешь, мошет быть, она заглянет ф сейф раньше?

Бамби подавила рыдания.

— Н-нет. Я... я так не думаю. Вэла не станет рисковать и открывать её, пока не понадобится. Тогда она сходит за ней с Балбесом и двумя другими, для безопасности. Я... я н-н-надеюсь!

— Не фолнуйся, — сказал Папа Шиммельхорн. — Густав-Адольф прифедёт ФБР. Как для кота он тоше гений!

Густав-Адольф, в самом деле, намного превосходил большинство котов. Достигнув земли, он сначала воспользовался великим кошачьим лотком, который предоставила природа, а затем прямиком устремился к своему дому, где, как он знал, ему будут рады, когда он усядется на жёсткий чёрный шёлк, покрывающий колени Мамы Шиммельхорн, мурлыча и слушая, насколько он лучше по сравнению с её заблудшим мужем. Однако, к сожалению, вскоре он был отвлечён заливистой песней любви маленькой черепаховой кошечки, которую нашёл покладистой и для которой в качестве памятного знака своей благосклонности поймал мышь. В процессе ему пришлось поучить хорошим манерам двух менее значительных котов и назойливого спрингер-спаниеля. Затем он поймал на завтрак ещё одну мышь, понаблюдал в течение двух часов за крысиной норой, вздремнул часок-другой и отправился своим путём после того, как взошло солнце. День также был полон отвлекающих факторов, и только ближе к вечеру он наконец мяукнул у задней двери Мамы Шиммельхорн. Его появление точно совпало с нападением Папы Шиммельхорна и Бамби на настенный сейф.

— Где ты был, гадкий кот? — вопросила Мама Шиммельхорн.

— Со своим стариком, вот где, — сказал Густав-Адольф на кошачьем и продолжил жаловаться на то, как Папа Шиммельхорн пытался заставить его пользоваться этим чёртовым кошачьим лотком.

— Бедный Густав-Адольф, — проворковала Мама Шиммельхорн. — Унд теперь он пришёл домой голодный? Бедный маленький котик.

— Чертовски верно! — Он потёрся о неё, хрипло мурлыча. — Кусок печёнки был бы очень кстати.

Внезапно, наклонившись, чтобы погладить его, она заметила ошейник.

— Что это? — воскликнула она. — Мы никогда не надефали ошейник на моего Густава-Адольфа! Мошет быть, это Женские осфободительницы? Унд с грязным куском бумаги... — она сняла ошейник через его голову и развязала нитку, — наферняка с микробами! — Затем, собираясь выбросить листок в корзину, взглянула на него и нахмурилась. — Ах! Записка от Папы? Мошет быть, он шутит. — Она медленно прочитала её, нахмурилась, затем прочла вслух Густаву-Адольфу. — Что это значит — дер мафия? Унд дер ФБ унд Р? Дер мафия есть протиф дер закона. Йа подумаю об этом, но сначала угощу моего Густава-Адольфа фкусным гофяшьим сердцем.

Она нарезала говяжье сердце, положила его на блюдце и с удовольствием наблюдала, как его поглощают.

— Что мне делать? — спросила она. — Если это просто Папа, я знаю, что это шутка. Но тут такше миссис Сиракуза, которая есть хорошая дефочка. — Она размышляла над этим, пока Густав-Адольф, очистив своё блюдце, не начал умываться. Затем приняла решение. — Хорошо, из-за Бамби я лутше не буду рискофать. Позвоню ф дер ФБ унд Р.

Мама нашла номер, набрала его, спросила, может ли она поговорить с мистером Гувером, услышала, что он больше не доступен, и снизошла до того, чтобы обсудить свою проблему с кем-нибудь менее впечатляющим. Агент вежливо выслушал её не слишком внятный рассказ о чём-то, что походило на похищение Женским освободительным движением или, возможно, мафией, хотя на самом деле она так не думала. Затем он попросил её объяснить мотив. Чтобы получить знаменитую сыворотку её мужа, сообщила она ему, которая позволит людям жить пятьсот лет.

— И как, вы сказали, зовут вашего мужа? — спросил агент.

— Папа Шиммельхорн, — сказала она ему. — Он есть гений.

В трубке что-то щёлкнуло, и агент передал звонок своему начальнику. Специальный агент также вежливо выслушал её. Затем, узнав имя, он терпеливо объяснил Маме Шиммельхорн, что его ведомство не может принять всерьёз предполагаемый мотив.

— Мадам, — любезно сказал он, — я уверен, что ваш муж очень умный человек, но вы должны помнить, что после эпизода с так называемыми гнуррами объединённый комитет Конгресса расследовал это дело и определил, что его гнуррпфейф не имеет к этому абсолютно никакого отношения, и что на самом деле это было не более чем нашествие леммингов. Мы вряд ли можем основывать какие-либо действия на предполагаемой ценности другого подобного изобретения.

— Нонсенс! — отрезала Мама Шиммельхорн. — Лемминги не едят штаны людей! Унд сама глафа Женского осфобошдения ферит в это — вумная женшшина по имени Фэл Каникатти, которая носит брюки и курит сигары. Она фзяла моего Папу на домашнюю фечеринку, и теперь он пишет, что стал пленником дер мафии.

На другом конце провода воцарилась мёртвая тишина. Затем кто-то сказал: «Ух ты!» и на линии снова появился спецагент.

— Почему вы не сказали про Вэлу Каникатти? — рявкнул он.

— Йа только что сказала! — ответила Мама Шиммельхорн.

— Ладно, не обращайте внимания. Миссис Шиммельхорн, пожалуйста, будьте там, где находитесь. Не звоните никому. Ни в ком случае не открывайте двери, пока мы не приедем. И сохраните эту записку, где говорится, что он пленник. Я заеду за вами прямо сейчас.

— Но я не знаю, где Папа!

— Не важно, — мрачно сказал он ей. — Мы знаем. Будем надеяться, что доберёмся туда вовремя!

Через десять минут машина, полная агентов ФБР, забрала её вместе с плотно свёрнутым чёрным зонтом и всем прочим, и помчалась в только что опустившуюся ночь, чтобы встретиться с другими представителями своей гильдии — помощниками шерифа, государственными следователями, и прочими не столь известными сотрудниками правоохранительных органов.

Её вывезли под эскортом из дома как раз в тот момент, когда начался банкет Крёстной матери. Стол в большой столовой был накрыт дамастовой скатертью, на которой стояла посуда хэвилендского фарфора, драгоценный хрусталь и изысканные серебряные приборы. Редкие вина были готовы к розливу. Пятеро помощников миссис Каникатти стояли по бокам от неё, неуютно чувствуя себя в вечерних нарядах, которых не надевали со времён пышных похорон Лаки Луи, а их подруги были причудливо разодеты в усыпанные блёстками вечерние платья, носили необычные парики, незаконно добытые бриллианты и корсажи, украшенные орхидеями. Несколько гостей сидели напротив неё за столом. Кузен Альбрехт и минхеер ван дер Хооп пытались подавить высокомерные улыбки, генералиссимус жадно втягивал носом воздух, а мистер Негашёная Известь и остальные с разной степенью изумления смотрели на представшее перед ними великолепие. Сама Крёстная мать, одетая дорого и с превосходным, хоть и несколько броским вкусом, поприветствовала их и дала сигнал к началу пиршества.

Двух или трёх второстепенных мафиози и их девушек привлекли к работе в качестве официантов и официанток. Они как раз выкатили тележку с великолепной супницей и под руководством Ромео торжественно приступили к подаче супа.

— Господи, Ромео, — пробормотал один из них, держа тарелку, — старый Чонг, должно быть, здорово потрудился. Боже, он так внезапно постарел!

Ромео ответил, что так всегда бывает с китайцами.

— Господи Христе, даже после трёх десятков лет общения с ними невозможно понять, каков их настоящий возраст! В любом случае, этот суп действительно очень хорошо пахнет.

Суп был подан быстро и эффектно, пока Крёстная мать рассказывала им, как она спасла своего великого шеф-повара от карьеры речного пирата, и что он назвал это специальное блюдо «Лобстерный суп-пюре а-ля Вэла Каникатти». И добавила, что подаёт его им, потому что это блюдо такое выдающееся, хотя у неё самой сейчас аллергия на лобстеров. Она сказала, что получит удовольствие, наблюдая за тем, как они наслаждаются.

Раздались вежливые аплодисменты, и они принялись за еду...

А наверху Бамби прижалась к Папе Шиммельхорну и в который раз спросила его, когда приедет ФБР.

— Густав-Адольф фсегда приходит домой к ушину, — заверил он её. — Они скоро фыедут. Если прибудут до того, как она поднимется наферх, чтобы фзять дер сыфоротку, с нами фсё будет ф порядке. Ты уферена, что она не найдёт её раньше?

Бамби со слезами на глазах кивнула.

— Я... я вылила её в суп, — всхлипнула она.

— Готт ин химмель! — воскликнул он. — Бамби, ты осознаёшь, что сделала? Мошет быть, они как раз сейчас подают этот суп! Через несколько минут фся мафия будет знать! И что тогда произойдёт?

Бамби уныло застонала…

А в столовой Крёстная мать уставилась на руку Балбеса, держащую серебряную ложку в футе от неё. Косо взглянула на слишком глубокое декольте его подруги — неужто её кожа висела такими креповыми складками, когда она только вошла в дом? Разве плоть на её полных руках не свисала так откровенно с их крупных костей? Вэла посмотрела слева направо. Она увидела седые волосы там, где были чёрные. Услышала пронзительный старческий смех кузена Альбрехта…