Реджинальд Бретнор – Досье Шиммельхорна: мемуары грязного старого гения (страница 16)

Девушка слезла с машины времени, дрожащей рукой ткнула в сторону Блюбелл распятием, неразборчиво пробормотала что-то по-тевтонски и начала пятиться.

Голос из телефона приобрёл командные нотки, как на параде.

— Держите её там, миссис Боттомли! Я немедленно возвращаюсь! Не спускайте с неё глаз, вы меня слышите?

— Так точно, сэр! — прокричала Блюбелл.

Она повесила трубку. Схватила молоток. Указала на шезлонг в углу.

— Деточка, — прорычала она, — а ну-ка сядь и посиди немного. Ты никуда не пойдёшь!

Затем уселась на кровать миссис Поллард, откуда могла настороженно следить и за своей подопечной, которая смотрела на неё расширенными зрачками, и за изобретением Папы Шиммельхорна. Вскоре пронзительно зазвонил телефон, и она сняла трубку.

— Слушайте внимательно, миссис Боттомли! — прогремел генерал. — Я связался с Папой... то есть, с мистером Шиммельхорном. Он едет сюда и присоединится к нам. Говорит, что вы не должны прикасаться к... к элементам управления его машины времени. Я ясно выражаюсь?

— Господи, генерал, сэр! Я бы к ним и десятифутовой палкой не притронулась!

— Он говорит, что вы должны очень осторожно поднять машину за раму, понимаете? И запереть её в шкафу, пока он не приедет.

— С-сэр, я... я вообще не хочу с ней связываться! Я о-обязана это сделать?

— Это приказ, миссис Боттомли. И не смейте прикасаться к этим элементам управления!

Телефон щёлкнул. Тревожно что-то бормоча, Блюбелл задвинула машину времени в шкаф, заперла дверь и сунула ключ в карман.

— Ох и ах! — обратилась она к миру в целом. — Пива бы сейчас! — Она посмотрела на свою незваную гостью, которая истерически рыдала с тех пор, как зазвонил телефон. — Деточка, — сказала она, — похоже, я не одна такая. — Блюбелл сделала несколько жестов, изображающих питьё, указала на себя, сумев передать идею, что сейчас спустится вниз и тут же вернётся, и что девушка должна сидеть смирно, причём акцент был именно на «смирно».

Девушка зарыдала чуть громче, чем раньше, но не выказала никаких признаков движения, и поэтому Блюбелл спустилась по лестнице, нашла на кухне упаковку из двенадцати бутылок эля, взяла две оловянные пивные кружки и вернулась к своей пленнице. Она открыла две бутылки, налила и протянула одну из пенящихся кружек.

Девушка отшатнулась, и Блюбелл поняла, что нужно наладить хоть какое-то общение. Она осушила половину своей кружки, изображая преувеличенное удовольствие, и выдала небольшой текст на пенсильванско-голландском диалекте, который выучила в детстве от пожилой родственницы. Это был слегка неделикатный и плохо запомнившийся стишок о пожилой леди, перепрыгивающей чей-то забор, но он, несомненно, звучал по-немецки, и ей показалось, что девушка немного расслабилась. Вслед за этим она спела одну или две строфы из «Лили Марлен» на оккупационном немецком, допила свой эль и обрадовалась, когда девушка приняла кружку и хотя бы подозрительно понюхала её.

Она снова наполнила свою кружку, ухмыльнулась, постучала по своей пышной груди и сказала:

— Моя Блюбелл. Поняла, милая? Блюбелл.

Дрожа, девушка указала на себя и прошептала:

— Эрминтруда. — Затем, собравшись с духом, сделала глоток эля. Эффект был мгновенным и благотворным. Она сделала ещё один, затем отхлебнула побольше.

— Вот это дело, Труди! — подбодрила Блюбелл, следуя её примеру. — Залпом!

К тому времени, когда прибыл Папа Шиммельхорн, спустя почти два часа и несколько бутылок, обе они были слегка навеселе, а Эрминтруда, восхищённая элем двадцатого века и роскошью современного туалета, перестала плакать, лишь смахивая одну-две случайных слезы, когда они с Блюбелл попадали на особенно сентиментальную ноту в балладах, которые использовали в качестве замены осмысленного разговора.

Папа Шиммельхорн, вместо того чтобы благополучно находиться дома в Нью-Хейвене, навещал внучатую племянницу, Фифи Фледермаус, которая оставила карьеру рестлерши, чтобы управлять ночным клубом с дресс-кодом топлесс и без трусов недалеко от Александрии — заведением, которое Мама Шиммельхорн решительно не одобряла. Кроме того, хотя Балтимор и Александрия находились примерно на одинаковом расстоянии от резиденции Полларда, пятизвёздочный армейский «кадиллак» генерала задержался в серии мелких пробок, которых избежал «Стэнли Стимер туринг 1922» Папы Шиммельхорна. Он опередил своего друга на полчаса, и как только его ярко-голубые глаза заметили Эрминтруду, Папа понял, как ему повезло.

— Ах! — воскликнул он, когда Блюбелл распахнула для него дверь. — Как красифо! Какие хорошенькие кошечки были ф старые фремена!

Блюбелл неодобрительно посмотрела на него. «Старичок, — подумала она, — я читаю твои мысли, как картинки в книжном магазине для взрослых. Ну уж нет, к этой цыпочке ты даже не приблизишься!»

Папа Шиммельхорн не был бесчувственным. Войдя, он улыбнулся ей, нежно ущипнул за пухлый подбородок и добавил:

— Но не такая красифая, как моя маленькая Блюбелл. — Он вздохнул. — Ах, если бы йа был на сорок лет молоше, но теперь уше слишком поздно!

«Чёрт бы побрал этого лицемера!» — подумала Блюбелл, но всё же улыбнулась в ответ, признавая про себя, что он действительно представительный мужчина с большой белой бородой, модно взлохмаченными волосами и всем прочим. Швы его оранжевой рубашки и спортивной куртки в крупную клетку поверх оранжевой рубашки едва сдерживали мощную мускулатуру; могучие бёдра выпирали из обтягивающих, слегка расклёшенных винно-красных брюк, которые он выбрал, чтобы оттенить британский гоночный зелёный своего «Стэнли Стимера».

— Это Эрминтруда, — сообщила она ему, с едва заметной ноткой нерасположения в голосе. — Она... она та, на к-которую обменяли бедную миссис Поллард, к-когда её похитили.

Папа Шиммельхорн погладил Эрминтруду в такой манере старого дедушки, насколько это позволяло его самообладание.

— Такой прелестный ребёнок, — ханжески произнёс он. — Скоро мы, возмошно, благополучно фернём её домой. — Затем он внезапно принял деловой вид. — Фрау Блюбелл, — спросил он с тревогой, — скашите мне — фы прикасались к рычагам на машине фремени?

Блюбелл заверила его, что нет.

— А Эрминтруда?

Блюбелл, заикаясь, ответила, что не знает.

— Хорошо, — объявил Папа Шиммельхорн, — мы пойдём наферх и, мошет быть, узнаем.

Затем, ведомые Блюбелл, они вернулись в спальню миссис Поллард. Машину времени достали из шкафа и осмотрели, и он рассказал, как объединил пару японских наручных часов-календарей и старый одометр с «шевроле», чтобы показывать точный век, год, день и час отправления и прибытия, и как с помощью хитроумно сконструированного механизма можно было определять широту и долготу.

— Ах! — воскликнул он. — Она прибыла прямо из Австрии, унд из тфадцати трёх минут тфенадцатого, фосьмого афгуста тысяча тфести сорок первого года! Такой долгий путь от дома!

Затем, после того как Блюбелл снова разлила всем эль, он обнаружил, что его гений касался далеко не только механики. Тот факт, что Эрминтруда говорила на той форме немецкого языка, которая была на семьсот лет старше его собственного, нисколько его не беспокоил.

— Что-то йа тут упустил, какое-то слофо, — объяснил он Блюбелл. — Хорошо, попробуем снофа. Йа швейцарец — гофорю на фсех типах языкофф и диалектофф.

Менее чем через десять минут стало ясно, что они понимают друг друга, по крайней мере, в главном; через пятнадцать он установил, что Эрминтруда, импульсивно вскочив в седло волшебного коня, на котором ведьма прибыла в большой зал замка её отца, не сделала ничего, кроме как прикоснулась к педалям; и к тому времени, когда Блюбелл открыла входную дверь возвращающемуся генералу, Папа уже сидел в шезлонге, а прекрасная Эрминтруда устроилась у него на коленях, её маленькие пальчики крутили его бороду, а восхитительный смех эхом отдавался у него в ушах.

Торопливо поднимаясь вслед за своим работодателем по лестнице, Блюбелл попыталась подготовить его к этому зрелищу.

— Эй, сэр, — прокомментировала она, — этот ваш приятель Папа своего не упустит — поглядели бы вы, как он ладит с той пташкой, которую нам прислали взамен миссис Поллард Он настоящий мужчина, поверьте! Вы когда-нибудь щупали его мускулы?

— Для своих лет, — холодно сказал генерал, — мистер Шиммельхорн удивительно хорошо сохранился.

— Хорошо сохранился? — вполголоса проворчала Блюбелл. — Сэр, если бы вы хоть вполовину сохранились так же хорошо, то всё ещё гонялись бы за жёнами майоров вокруг Форт Блисса в Техасе. — Она замялась, решила, что будет благоразумнее не упоминать, что цитирует миссис Поллард, и закончила довольно неуклюже: — Прошу прощения, сэр, за фамильярность.

К счастью, генерал Поллард не услышал её, потому что уже подошёл к двери спальни.

— Зольдатик! — радостно прогремел Папа Шиммельхорн, когда генерал вошёл. — Добро пошалофать домой! Посмотри, что йа сделал. Сначала йа изготофил тебе дер фолшебного коня, чтобы кататься обратно ф дер прошлое, где есть много лошадей! Потом мы поймали милую кошечку — маленькую Эрминтруду из тринадцатого фека. — Он внезапно запел: — С днём рошденья тебя! С днём рошденья тебя! С днём рошденья, дорогой зольдатик! С днём рошденья тебя!

Блюбелл с энтузиазмом присоединилась к нему, за исключением того, что она тактично заменила «зольдатика» на «генерал, сэр», а Эрминтруда, уставившись на генерала широко раскрытыми глазами, начала хихикать.