Реджи Минт – Океан для троих (страница 48)

— И я… — эхом повторила Дороти и, уже наплевав на все, что было до и наверняка еще будет после, упала в чужую пропасть без оглядки.

Морено хочет ее. Так, как никто никогда не хотел. Ни Доран, ни офицеры на балах, ни женихи в Алантии… Так не жалко, пусть берет! Много ли там того, что беречь? Но и сама Дороти возьмет, что желает. А в том, что она желает, сомнений точно не было.

— Если ты сделаешь хоть половину того, в чем каялся, я уговорю богов тебя простить.

— Простить? Нет, моя прекрасная, пусть со мной все грехи останутся. Все, что ни есть — все мои.

И Морено сильным рывком опрокинул Дороти на жесткую кровать, которая столько перевидала за последнее время, что уж этим ее было точно не пронять.

Глава 26. Сладкий темный грех

На три часа в жизни Дороти искренне захотела, чтобы пропало все пропадом: и “Каракатица”, и Филлипс, и даже Доран Кейси, который и так пропал глубже некуда. Потому что все жаркое, маятное, грязное, скопившееся на дне души, наконец-то выплеснулось безудержным потоком наружу, и она не собиралась дать этому закончиться так быстро.

Пусть будет о чем жалеть.

Дороти не смущало отсутствие опыта. Откуда тут практике взяться? Когда о том, что творится под одеялом, в приличных домах не говорят вовсе. А в неприличные Дороти не приглашали. Женихи, вереница которых редела с каждым годом, все были робкими и дальше вздохов не заходили. Да и странно было сравнивать их, изысканно вежливых до приторности, с Морено. Да и сомнительно, чтобы кто-то из них вызвал бы у Дороти хоть толику того интереса, что вызывала одна татуировка у Черного Пса на груди.

Дороти немного знала, как и что нужно делать с женщиной, просто потому что сама была ею. Но воспитание не давало цвести страсти, указывая, что скромность и добродетель важнее.

И сейчас вся территория была неизведанной — белое пятно с обитающими на нем чудовищами. И не только на карте самого Морено, но и на ее, Дороти, личной карте тоже. Чудовища эти дышали жаром, от которого мысли мешались и стекали куда-то вниз.

Одного постыдного опыта под водопадом остро не хватало. Дороти не знала, куда девать руки, и сама себе казалась слишком нелепой и неловкой, а кровать сразу стала узкой и чересчур жесткой.

Вот только Морено, похоже, так не думал: смотрел на Дороти темно, жарко, без обычной смешинки. Губы кусал точно решившись, но не решаясь. Дотрагивался так, словно пугать не хотел — коротко, сильно и отпускал сразу.

Дороти, право, не ожидала от себя, что желание быть ближе к чужому горячему телу перерастет в какое-то животное трение, а на любую ласку она будет реагировать в сотни раз сильнее, чем раньше.

Морено, казалось, понял, что творится с ней от его касаний, но и не подумал прекратить, напротив, наслаждался каждым движением, каждым стоном, который несдержанно вырывался сквозь стиснутые зубы, и вторил тихим рычанием ликующего хищника, наконец заполучившего в когти желанную добычу.

Что до Дороти — то она горела. Вся, разом, дотла. И не собиралась обратно выстраивать те плотские барьеры, что уже пали пеплом. Какая разница — сейчас сгореть или потом?

Морено, кажется, тоже было плевать на все — он, навалившись сверху, ласкал ее сильно и размашисто. Сжимал грудь в горсти, так что пальцы отпечатывались, тянул за запястья, вынуждая поднимать руки вверх, и в противовес грубым движениям нежно, почти трепетно касался кожи губами или, напротив, прихватывал жадно, почти кусая.

И смотрел, точно перед ним долину поющего золота расстелили, а не обычную женщину на кровати растянули.

И это бы еще полбеды было, но Морено даже на пороге греха не затыкался, говорил, спрашивал и вынуждал отвечать. От одного этого хотелось провалиться в пучину.

— Сладко? — шептал и, не дожидаясь ответа, продолжал: — А если здесь? Боги мои… Хочу, еще ближе! Не в храме, дьявол тебя дери, прижмись! Нет, я сам… О… сейчас будет ниже. Хорошо, что дрянь с тебя срезали, а то бы ты мне шею свернула. Ногами. Раздвинь их. Хочу тебя. Сейчас. Хочу, чтоб кричала…

— Услышат…

— Дьявол с ними, пусть слышат! Дай!

В остатках одежды путались недолго, что-то стянув разом, что-то распустив по шву. И Морено снова навалился сверху — не столько тяжело, сколько крепко. И прикусил за грудь, потом приласкал языком, потерся щетиной. Дороти зажмурилась, выдохнула, стискивая зубы так, чтобы беспомощные стоны не перебудили команду за тонкими переборками, и вцепилась в края койки, чтобы действительно ненароком ничего не поломать.

— Тебя хочу… С того мига, как ты меня штурвалом приложила. Увидел, и все.

— Надо было сильнее приложить.

— Но тогда бы я не смог сделать вот так…

Морено довел до того, что Дороти уже только тихо стонала сквозь зубы и бедра вскидывала нетерпеливо, в попытке добыть необходимое трение. Тело горело, от шеи и ниже, внизу живота тянуло горячей пульсацией, еще чуть-чуть — и станет невмоготу, до боли.

— Морено…

— Рауль. Пока я на тебе сверху и в тебе — только так и не иначе, — Морено перехватил Дороти за запястье и притянул к губам. — Тебе ясно, моя прекрасная командор?

— Капитан, — поправила Дороти и, легко высвободив руку из хватки, положила ее Мор… Раулю на спину, скользнула ниже, погладила бок и впилась ногтями в широкую спину.

Сама. Потому что захотела. Погладила, и уже откинув любые сомнения, потянулась к губам, зная, что ей ответят.

Хорошо, что хоть у кого-то из них был опыт, а еще здорово выручило то, что Рауль видел в темноте не хуже кошки. Впрочем, и на ощупь он справлялся прекрасно. Было неудобно, стыдно, восхитительно, но вот мыслей не возникало никаких. А когда Рауль горячо выдохнул прямо туда, где все уже ныло и тянуло от напряжения, “стыдно” и “неудобно” испарились тоже.

Пусть все летит к чертям! Перед глазами плыли лиловые круги, хотя век она не опускала. Просто оказалось всего разом и так много, что хотелось кричать в голос. И она кусала губы, чтобы ни звука не вырвалось.

Наверно, она слишком гнала события, но знающий жаркий рот Рауля не давал ей никаких шансов продержаться долго. А тот, казалось, все замечал и видел, и поэтому не торопился вовсе: медленно проводил языком вверх-вниз, касался пальцами, тер подушечкой, мягко надавливая, второй рукой крепко удерживая за бедро.

А потом начал ласкать всерьез, так что до стонов, которые не удержать. Зато она сходила с ума от горячего языка и настойчивых сильных пальцев, которые касались груди, сжимали напряженные соски почти до боли.

Пытка, казалось, продолжалась вечность — трижды ее подводили почти к самому пику и трижды оставляли шипеть от разочарования, а потом и вовсе отпустили. Горячая тяжесть исчезла, влажного лона коснулся прохладный ночной воздух.

Ошалевшая от ощущений, сначала рухнувших на нее, а затем пропавших, Дороти только застонала протестующе, но и тут ей не дали прийти в себя: дернули вверх, поцеловали жарко, так, как никто не целовал — лаская языком язык, заманивая в свой рот глубже и посасывая, точно это не поцелуй, а лоно опять ласкают. Глубже, еще.

— Я тебя сейчас возьму, — пообещали прямо в рот и снова поцеловали, теперь уже настойчиво и сильно, на грани с грубостью. — Вся моя будешь. До дна…

Но стоило раствориться в новом поцелуе, ее перевернули и впечатали в постель. Подсунули под бедра подушку и бесстыдно развели руками ягодицы, так что щеки у Дороти, наверно, стали цветом как вино.

Дороти, переступив через собственное смущение, обернулась через плечо. Посмотреть. И встретила такой же поплывший ответный взгляд своего пикового короля. Морено дышал тяжело и загнанно. Щупальцы на груди почти сходились при каждом выдохе. Потом откинул со лба мокрые от пота пряди, прижался своим стволом прямо туда и зажмурился.

Словно от боли. Хотя больно тут должно быть ей. И губы облизал, не напоказ, а так, случайно.

— Какая ты… Не выдержу!

Рауль крепко ухватил ее одной рукой за бедро, направил себя внутрь и даже не вошел — ворвался в нее, точно боялся, что Дороти куда-то денется или растворится мороком.

Изнутри резануло болью, отрезвило, но Морено не замер опасливо, не прекратил движения, только другую руку подсунул ей под бедра и пальцами приник к лону, раздвигая влажные лепестки, сразу отвлекая, вышел целиком и вновь толкнулся всем стволом внутрь — с рыком, не сдерживаясь.

— Узкая, нетронутая, моя!

Во второй раз боли уже не было, словно она испарилась от решительных ласкающих пальцев, а на третий толчок Рауль задел внутри что-то, и Дороти выгнуло от сильного, но такого всеобъемлющего наслаждения, что она забыла о своем обете молчания и вымученно застонала.

Рауль двигался резко, не нежничая, но ласки и не требовалось — Дороти и так пронизывало наслаждением от любого прикосновения. Вперед, опять вперед.

Растяжение стало чувствоваться острее, Дороти сжалась на стволе, стараясь то ли взять глубже, то ли задержать таранящий член там, где было слаще всего.

— Дьявол тебя раздери, узко… не сжимайся, боги! — Рауль замер на миг и отрезвляюще прикусил за лопатку, наверняка оставляя на коже след.

— Я… — начала Дороти, сама не зная, чего желает — попросить задвинуть сильнее, или глубже, или вовсе прекратить.

— Держись, сладкая моя. Как же я тебя хочу! — выдохнул сзади Рауль и опять навалился на спину, подхватил одной рукой Дороти под грудь, второй продолжая ласкать лоно. Стал сильно и глубоко загонять член, лишь немного выходя обратно, точно у него не было сил рассоединиться. — Держись еще немного… Светлые боги, сладко-то как. Взял, моя… Не могу, не могу больше…