Реджи Минт – Океан для троих (страница 47)

Против воли Дороти засмотрелась на темную струйку, которая сбежала из уголка губ и скользнула по загорелой шее за ворот, и с усилием отвела взгляд.

Морено же точно почувствовал, что на него больше не смотрят, и потерял к бутылке всякий интерес. С укоризной глянул на разбитые окна, вздохнул и уселся на единственный целый, не считая рундука, предмет в каюте — на кровать.

Словно на свою собственность: не стесняясь, близко, почти впритык. Впрочем, на этой кровати Черный Пес провел времени куда больше, чем ее владелица. Так что право первого никто не отменял.

Дороти со стоном прикрыла глаза локтем. Сейчас совершенно не хотелось ничего выяснять, мало того — даже говорить не хотелось. Усталость давила все сильнее. Странно, вроде и кристалл был при ней, а даже моргалось с трудом.

Все завтра — и “Каракатица”, и Филлипс, и призраки, и Черный Пес. А Доран — никогда.

Морено точно мысли прочитал. Сказал тихо:

— Завтра всему конец. Избавишься от компании отбросов.

— Самокритично. Пена прибоя, ил морей, дно дна, или как ты там говорил? — пробормотала Дороти.

Морено согласно отсалютовал бутылкой.

— Не уверена, что твоя компания была худшей в моей жизни. Как минимум от тебя я благородства не ожидала, и ты мои ожидания оправдал, — прошептала Дороти и нащупала под платком кристал: тот вроде был на месте, но не мешало проверить. Она попыталась найти завязки, пальцы соскользнули, раз, другой. — Но сейчас, Морено…

— Чего тебе, моя ответственная?

— Не пойти бы тебе к черту? — раздраженно предложила Дороти.

Да что ж такое, почему никак не ухватить. Вроде и ткань не шелковая, а скользит точно атлас.

Черный Пес скосил на нее глаза, снисходительно присмотрелся к чему-то видимому лишь ему одному и тихо рассмеялся, откинув голову:

— Гонишь прочь, да?

— Гоню, но ты не уходишь, а оседаешь. Как та самая пена прибоя. Или ил.

— Красиво говоришь, — Морено пододвинулся ближе, наваливаясь всем телом.

Дороти захотела пошевелиться, стряхнуть его с себя, но развязать узел было важнее. Только вот…

— Замри, — неожиданно нежно прошептал Морено ей прямо в ухо, потом, дохнув вином на подбородок, слегка коснулся губ.

Дороти замерла, пораженная до глубины души наглостью Черного Пса, и только набрала в легкие воздуха, чтобы возмутиться, как ощутила острую боль рядом с запястьем. Потом что-то влажно чмокнуло, руку словно кислотой облили, но не успела она закричать, как щипать перестало.

Потом стукнуло, покатилось — кажется, это была бутылка, которую Морено так и не допил, — а с головы Дороти точно стащили пыльный воняющий затхлостью мешок, Она глотнула воздух, раз, другой, и закашлялась.

Морено, откинув в сторону нож, которым, оказывается, молниеносно разрезал платок на ее запястье, схватил Дороти за плечи и сильно встряхнул, встревоженно всматриваясь в глаза:

— Эй, детка, а ну-ка давай дыши! Вот же ж паскудная дрянь к тебе прилипла! Дыши, говорю!

— Уже. Все. Хорошо, — выкашляла Дороти, и Морено всунул ей ее же чашку с недопитым вином.

— Ага, вижу. Тебя словно из склепа вынули. Какая дьявольщина опять стряслась?

— А на что это было похоже? — Дороти почувствовала, как ее отпускает — усталость пропала, только плечо ныло тихонько, и болел порез на запястье.

И то, и другое позволяло ощутить себя живой. Дышалось легко, словно не она еще полчаса назад маялась от сонной одури.

— На то, что наша драгоценная штучка — на деле гнилая дрянь. И носить ее дольше срока не стоит. Она ж там шевелилась, под повязкой. Я сначала подумал — мерещится. Покажи руку! — потребовал Морено.

Дороти протянула ладонь вперед, сама с удивлением рассматривая темный до черноты кровоподтек, большой, почти во все предплечье, по которому цепочкой шли белые отметины — точно осьминог присосался. Тонкая кровавая полоса от ножа — неглубокая, начиналась чуть ниже синяка и даже не сочилась кровью там, где пересекала его.

— Это Сердце Океана — нечто вроде… — поморщившись, начал Морено.

— Пиявки. Кровососа. Не хочет работать задарма, — продолжила Дороти, откинулась на переборку, чувствуя себя беспричинно счастливой, и с усмешкой выдохнула: — Если вспомнить, откуда мы его достали — то не удивительно. Подарочек с гнильцой. Где оно, кстати?

— Шут его знает, на полу — отшвырнул куда-то, — Морено неожиданно ухватил Дороти за руку и прижался губами к ее запястью, при этом смотря дико, темно, прямо в глаза.

От прикосновения передернуло, словно к коже приложили горячую примочку, пропитанную афродизиаком. Такую, что ощутил один раз — и пропал.

— Я хотела его снять, — неожиданно сама для себя призналась Дороти, — но почему то не выходило, мысль ускользала. А потом пальцы не могли ухватить.

— Значит, иногда я прихожу вовремя. Даже когда меня не зовут, — Морено и не думал отпускать руку, говорил глухо, прямо в кожу. От каждого горячего слова по предплечью разбегались круги жара. По низу живота словно прошлась теплая волна — предшественница неизбежного возбуждения. — Сейчас вот, например.

— Мы все время вытягиваем друг друга из каких-то пропастей, которые перед этим старательно сами копаем, — вздохнула Дороти, ощущая странную раздвоенность. Снаружи было душно, точно в пекле — тело, послушное извечному зову плоти, покорно вбирало чужое тепло и тоже начинало гореть. Так, именно так, как когда-то мечталось в потных наполненных стыдом снах. Но внутри, под ребрами, там, где раньше тлела искра какой-то тоскливой нежности, теперь было стыло и серо.

С того мига, как призрак с бригантины вытряс на свет божий колоду тайных желаний Дороти, внутри под слоями черной жажды жила она — хрупкая, но жизнелюбивая вера в лучшее. А теперь не выдержала холода и умерла. Впрочем, не стоит сожалений. Жажда-то никуда не делась.

Морено вызывал безумную слепую страсть, Морено разрушительно хотелось.

Хотелось присвоить, взять себе. Обладать им как трофеем. И нереальность этого желания жгла и колола.

Теперь, в горниле происходящего, страсть переплавилась в чистую кристальную похоть, не приправленную даже щепоткой былого тонкого чувства. Нежность выпарилась, утекла.

— Свою пропасть я вырыл сам, пусть твоя совесть останется чиста, как ряса жреца, — криво усмехнулся Морено, долил в чашку вина и выпил залпом, точно это было последнее вино и последняя минута жизни.

— Хочешь покаяться? — Дороти проследила за тем, как жадно двигается его кадык с каждым глотком, и поймала себя на мысли, что в который раз любуется Черным Псом.

Как хищник из джунглей — огнем, разведенным охотниками. Огонь манил. Плясал, завораживал и искушал выйти из ночного сумрака навстречу свинцовому дождю. Огонь сулил смерть. И наслаждение одновременно.

— А почему нет? Ты куда как краше всех жрецов, которые мне встречались. Примешь слова раскаяния Черного Пса — без жертвы, без алтаря?

Морено шутливо приложил ладонь к своей груди, прямо к разрезу рубахи, за которой, Дороти знала точно, сплетали щупальца татуированные твари. Твари, лишающие ее сна и покоя.

А Черный Пес продолжил тихо, с придыханием:

— Как там положено начинать? Запамятовал. Нечастое дело — каяться. О! Пусть все боги, какие есть, выслушают меня и решат мою судьбу. — Морено снова ухватил Дороти за руку, но теперь уже крепче, опять прижался губами к коже, потом скользнул языком, прикусил, на мгновение блеснув белыми зубами, и разом весь оказался очень близко. И дальше говорил уже Дороти чуть ниже уха, в шею, разгоняя удушливые волны стыда одну за другой, словно опытный пастырь овец: — Наяву я вижу перед собой командора алантийского флота Дороти Вильямс. Она стоит на мостике, в мундире, в крахмальной рубашке, и волосы у нее заплетены в тугую косу, и только одна прядь все время выбивается. Гордая, неприступная — не подойти, слова на языке сразу вязнут. А стоит мне закрыть глаза, как вижу ее в чем мать родила. Голой. И взгляд с поволокой так и манит, и губы, припухшие от поцелуев. И бесконечно длинные ноги раздвинуты в стороны. Как богам такая картинка, моя прекрасная командор? Или что леди Дороти, со всеми рядами достославных предков в крови, на коленях передо мной, и губы облизывает, и мундир на ней распахнут. Или что она гнется подо мной и стонет — потому что я в ней так глубоко, что и представить страшно. Вот оно, сразу под веками. Всякий чертов раз. Стоит только зажмуриться, как мерещится. Пошло, греховно, моя прекрасная… И взгляд от нее отвести — такая мука. И снится, что за волосы держу крепко, пока она свои губы вокруг моего ствола растягивает, что сглатывает тяжело, а потом выпускает конец, облизывается, — Морено все шептал, и шептал, и шептал, роняя тяжелые безвозвратные слова, точно капли крови на жертвенник желания. — Вижу, как она сама сверху ложится. Красивая, гибкая… седлает, словно жеребца, и из-под такой узды и вырываться не хочется. А хочется, чтоб повторялось — раз за разом…

Дороти поняла, что между ней и Морено не осталось зазора, лишь когда осознала, что вцепилась тому в рубаху, как утопающий в соломинку. И ткань едва не трещит, даром что Сердца Океана при ней сейчас нету. А проклятый Морено все шепчет, словно раскаленные гвозди в грудь с каждым словом заколачивает. И внутри от этого шепота уже все горит, и внизу живота уже горячо и влажно.

— Такое вот покаяние, моя прекрасная Дороти. Как тебе? По мне так сладко. И страшно. Потому что если возьму тебя себе — не отпущу никуда. Жаден без меры. Есть грех. И ты…