Ребекка Уэйт – Конец света (страница 2)

– В брошюре это выглядело совсем иначе, – произнесла Ида слабым голосом.

– Так там было фото?

– Рисунок, – призналась Ида.

Мужчина расхохотался:

– Рисунок? Вот молодцы! Хитро!

Акварель на обложке рекламного проспекта изображала прелестную загородную усадьбу, залитую мягким, золотистым вечерним светом. Дом находился в прекрасном состоянии – окна целые, камень не растрескался, вся черепица на месте. Иде тогда не пришло в голову задаться вопросом, почему они не поместили на обложку фотографию, – она решила, что это еще один признак утонченности учебного заведения.

– Кажись, здесь был монастырь? – спросил мужчина.

– Я не знаю, – ответила Ида, ее осведомленность с каждой минутой скукоживалась.

– Там приключился какой-то скандал с монашками, и их закрыли. Не помню уж, что там случилось. Кто-то помер, кажись. Был пожар… Всегда выясняется, что был пожар, да? Запамятовал, что и как.

Ида взялась за ручку своей сумки:

– Спасибо большое, что подвезли.

Она уже не боялась за свою жизнь и была благодарна своему спасителю.

– Не за что, рыбонька. Удачи тебе! – добавил он несколько неуверенно.

Спаситель уехал, приветливо помахав ей в окно, а Ида осталась стоять перед крыльцом.

Она вдохнула соленый морской запах, на мгновение ощутила, что она дома, потом, наоборот, ее захлестнула тоска по дому – хотя она сама не знала, по чему скучает. Точно не по острову, точно не по матери.

Она постояла так еще мгновение, а потом поднялась по ступеням, волоча сумку, и позвонила в дверь.

2

Отца Ида никогда не видела (насколько она знала), но мать всегда утверждала, что потеря невелика. А вот отец Шарлотты требовал внимания, даже после того как они сбежали от него обратно в Глазго.

– Как хочешь, – говорила мать, – но нельзя не признать, что он человек заметный.

Он был англичанин, но когда работал в Глазго, познакомился там с Идиной матерью. Вроде бы произошло это в автобусе – он тогда еще не был отцом Шарлотты, а был просто Питер, – и Идина мать довольно долго умалчивала, что у нее уже есть ребенок, так что когда Ида наконец была предъявлена, Питер не без основания заподозрил, что его заманили в ловушку.

Питер гнусавил и всасывал воздух через зубы после каждой фразы, как будто подводил итог. У него были твердые убеждения о многих вещах – особенно о женской эмансипации, о валлийцах и о растущей популяции городских лис. «Тут вот какое дело: они не понимают, что им на самом деле нужно». (Всасываем воздух.) «Они прутся туда, где им никто не рад». (Всасываем воздух.) Он был склонен перескакивать с темы на тему по ходу разговора, так что его собеседники иногда с удивлением узнавали, что ночью валлийцы рылись в мусорных ящиках или что пара эмансипе бурно сношалась у него под окнами.

Другой его страстью была рассылка факсов. Когда они с Идой, Шарлоттой и их матерью жили вместе, у него был собственный факс, старая модель, которую он утащил из конторы. Он установил его в гостиной на небольшом столике, слегка напоминавшем алтарь, и запретил к нему прикасаться. Он отправлял факсы в «Таймс», стоило ему найти на страницах газеты заблудшую запятую или лишние кавычки, он отправлял факсы членам парламента из своего избирательного округа со сведениями и жалобами на очередное столкновение с лисами. Кроме того, он владел собственным метеорологическим оборудованием и начинал каждый день с проверки атмосферного давления по барометру и количества осадков по дождемеру, после чего отправлял факс с данными в метеорологическую службу. Полное отсутствие реакции его нисколько не смущало. (Его начальник вообще-то умолчал, что аппарат они списывают главным образом потому, что он толком не работает – посылать посылает, а вот получать не получает. Не исключено, что в противном случае Питеру пришло бы по факсу некоторое количество юридических нот с требованием прекратить противоправные действия.)

Шарлотта была на четыре года младше Иды и, видимо, характер унаследовала от отца, точно так же, как Ида унаследовала нечто противоположное – видимо, бесхарактерность – от собственного отца без особых примет, кто бы он ни был.

Питера, человека деятельного (деятельность, правда, в основном сводилась к отправке факсов), Идина невыразительность раздражала.

– Чего она такая тихая? – спрашивал он Идину мать. – Странно же.

– Ничего не странно, – отвечала мать, – просто она такая.

– Почему она несчастная все время? Она вообще, что ли, не благодарна за то, что живет в моем доме, ест мою еду?

Звучало это так, как будто Ида подкрепляется прямо из его тарелки.

– Благодарна, – говорила мать Иды. – Оставь ее в покое. Она застенчивая.

Так Ида впервые узнала, что застенчива, и от этого испытала облегчение. Теперь, стоило ей почувствовать себя неловко или повести себя странно, она вспоминала про застенчивость, которая все объясняет.

В первые несколько лет жизни застенчивость не требовалась, потому что у Иды были бабушка с дедушкой. Мать всегда говорила, что Ида не может помнить жизнь с ними, но когда перед самым рождением Шарлотты они съехали, Иде было почти четыре года, и она все прекрасно помнила. Мать в то время появлялась дома нечасто, потому что недавно познакомилась с Питером, так что за Идой присматривали в основном бабушка с дедом. В их доме у Иды была собственная маленькая спальня, окна которой выходили на заросший сад. В этом саду Ида проводила с бабушкой и дедушкой долгие часы. Она помнила, как собирала с дедушкой клубнику вокруг дома и как бабушка учила ее названиям растений: боярышник, шиповник, терновник, бобовник. Даже много лет спустя, уже почти забыв, как выглядели бабушка с дедушкой, она иногда повторяла про себя названия деревьев и кустарников как молитву.

Домик с запущенным садом на окраине Глазго пришлось покинуть, когда Питера перевели на другую работу. Ида уехала с матерью и Питером почти за двести миль, и они оказались уже в Англии, в Престоне. Там они жили в маленьком доме с тонкими стенами, где всегда было холодно и влажно. Мать скоро легла в больницу, и Иде пришлось несколько дней провести на новом месте с Питером. На обед, завтрак и ужин он вручал ей бутерброды с сыром, без масла, и не говорил, когда пора спать, так что ей приходилось разбираться самостоятельно. Потом мать вернулась с новорожденным младенцем.

Примерно в это время у Иды развился постоянный голод, который не проходил, даже если она только что поела. Ее могло уже тошнить от переедания, а она все равно хотела еще. Она была такая голодная, что поглощала все найденное в промежутках между приемами пищи, любую еду из нижних ящиков кухонных шкафов, с нижних полок холодильника, любые остатки – и все равно продолжала чувствовать пустоту внутри.

– Что-то не в порядке с ребенком, – сказал Питер. – Отведи ее к доктору, пусть глистов выведут. Я не собираюсь лишние деньги на нее тратить. – Он втянул воздух сквозь зубы, чтобы подчеркнуть свою решимость.

К счастью, пока Шарлотта была маленькой, Питер старался в доме не показываться. Шарлотта была злобным, вечно недовольным младенцем, а позже стала злобным, вечно недовольным ребенком (а уж что будет в подростковом возрасте, страшно подумать). Успокоить ее не могло ничто. Она орала постоянно и спала короткими промежутками, не дольше получаса. Мать бродила по дому растрепанная, в заляпанной одежде, качала Шарлотту и повторяла: «Шшшш, шшшш, ну пожалуйста, шшшш». А иногда просто сидела на диване с орущим младенцем, качалась взад-вперед и сама тоже плакала.

Питер обычно работал допоздна, а дома баррикадировался в гостиной и начинал свои факсовые баталии. Поскольку мать Иды всегда занималась Шарлоттой или пыталась прибрать квартиру, чтобы Питер не злился, Ида могла есть все, что попадется на глаза. Неприятности наступали позже, когда мать обнаруживала, что еды нет. Тогда она начинала рвать и метать. Питер давал ей деньги на хозяйство, но на постоянное пополнение запасов продовольствия этого не хватало.

– Зачем ты это делаешь? – спросила мать, застав Иду на месте преступления с куском сухого хлеба во рту. – Я же тебя накормила обедом. Что я делаю не так? – На этой фразе ее голос сорвался в крик, а Ида, с полным ртом хлеба, разрыдалась.

Из-за набитого рта плакать толком было трудно, так что она закашлялась, потом подавилась, противная полупрожеванная кашица вывалилась наружу, а Ида продолжала всхлипывать. Мать тоже заплакала и обняла ее.

– Не расстраивайся, – сказала она. – Ничего страшного. Я очень устала. Тихо, ребенка разбудишь. Иди приляг со мной.

Ида перестала плакать. От матери пахло матерью – чем-то вонючим, кисломолочным, немытым, – и Ида жадно вдохнула этот запах.

И они пошли в спальню матери и Питера, и легли на кровать, хотя была середина дня, и заснули, держась друг за друга, но вскоре младенец закричал, и мать дернулась и выпрыгнула из кровати.

Позже Ида узнала, что бабушка и дедушка предлагали, чтобы она осталась у них, а не ехала в Престон с матерью и Питером. Об этом ей рассказала мать.

– Они хотели, чтобы я тебя оставила. Думали, что я тебя брошу. Так они обо мне думают. Но я не готова расстаться со своим ребенком. Я бы тебя ни за что не бросила.

Чувствуя себя предательницей, Ида осознала, что предпочла бы остаться.

После переезда они почти не наведывались в Глазго. Питер говорил, что это слишком далеко и к тому же родители матери его не любят и пусть идут на хрен. Идиной матери не разрешалось пользоваться машиной без Питера, потому что она плохо водит, да ей особенно и не хотелось видеться с родителями.