Ребекка Уэйт – Конец света (страница 15)

– В общем, не знаю, в этом дело или нет, но что-то ее явно беспокоит, – сказала Элинор. – Наверное, надо позвонить ее родителям в выходные.

– Сомневаюсь, что они сильно помогут, – сказала Вера, – если судить по опыту. Я понимаю, почему папаша недоволен ее желанием пойти в полицию. Считает, что такая работа не для девочек. Я бы плюнула и звонить им не стала.

– Но если Диана несчастлива, мне кажется, они должны об этом знать, – возразила Элинор.

– Девочки в ее возрасте и должны быть несчастливы. Им это нравится. Я считаю, пройдет.

Элинор в этом нисколько не была уверена, но Вера ее явно не поддерживала, и обсуждать Диану дальше особого смысла не имело, так что она решила сменить тему.

– Мистер Лэнгфилд вроде бы нормально осваивается. Не повезло, конечно, что все это с Дианой случилось на его первом уроке. Он, должно быть, перепугался.

– Мистер Лэнгфилд? – сказала Вера. – Он тут долго не протянет. Жалко, конечно, он у меня вызывает все больше интереса. Но к нашей учительской рутине он не приспособлен.

– Он же преподавал в Вестминстере, – напомнила Элинор. – Наверняка он грамотный учитель.

– Не знаю, с чего вы взяли, что в Вестминстере учителя грамотные, – сказала Вера и добавила, как будто только что вспомнив об этом: – К тому же ни в каком Вестминстере он не преподавал.

– В каком смысле? – Элинор решила, что снова перепутала Вестминстер и Винчестер – все эти мужские заведения, которые в жизни Элинор и учениц Св. Анны играют не больше роли, чем если бы они располагались на Луне.

– Он сказал, что знает мужа моей подруги, Родни Троубриджа, который там преподает математику.

– Ну?

– Да нет никакого Родни Троубриджа, – раздраженно сказала Вера. – Мне казалось, это очевидно.

– Вера! – воскликнула Элинор в ужасе. – Зачем вы его пытались подловить?

– Подловить? – удивилась Вера. – Так себе улов. Его легенда изначально не выдерживала никакой критики. Учитель, который добровольно меняет Вестминстер на нас. Абсурд. Я решила, что объяснений может быть два: либо он не сам уволился из Вестминстера, а его выгнали, либо что ни в каком Вестминстере он и не был. И, как видите, вторая версия оказалась правильной. Остается вопрос: зачем врать? Кристи кого угодно приняла бы с распростертыми объятиями независимо от квалификации и опыта, потому преувеличивать свои достижения не было никакого смысла. Если, конечно, он не скрывает что-то и вправду ужасное, такое, чего даже школа вроде нашей не потерпела бы. Надо сказать, Элинор, я не ждала, что встреча с новым учителем может пробудить во мне интерес, но теперь мне прямо любопытно.

– Надо же, – сказала Элинор. – Ну, у всего может быть невинное объяснение.

– Да что ж вы такая доверчивая, Элинор. Уверяю вас, объяснение будет еще какое виновное.

Спать Элинор легла в беспокойных мыслях о Диане и о Верином открытии относительно Мэтью Лэнгфилда. Она всегда плохо спала, еще с детства, и ясно понимала, что наступающая ночь покоя не принесет. Навалилось бесконечное уныние. Такое с ней иногда случалось поздним вечером или ночью. После смерти матери стало хуже. Смерть матери беспокоила ее и снилась по ночам задолго до того, как мать почувствовала первое недомогание. Она понимала, что когда матери не станет, она останется совершенно одна, что о ней никто больше не позаботится. Дурацкое беспокойство для женщины ее лет – но что поделать.

Нет, у нее, конечно, были друзья. Была Марго, ближайшая из оставшихся школьных подруг, – возможно, потому, что, в отличие от остальных, она так и не вышла замуж, они с Элинор оказались, так сказать, в одной лодке. Иногда на каникулах они с Марго ходили в пешие походы. Как правило, они хорошо ладили, хотя время от времени Элинор казалось, что Марго на нее давит (иногда Элинор задумывалась, не сама ли она провоцирует в людях такое отношение).

Были и друзья из педагогического колледжа, с которыми она оставалась на связи, были ее здешние коллеги. В общем и целом она была менее одинока, чем множество людей, и на здоровье не жаловалась; она понимала, что этому сползанию в жалость к себе надо сопротивляться. Но тоска, которая охватывала ее по ночам, порой бывала невыносимой. Интересно, думала она, нападает ли такое уныние на кого-нибудь еще? Она представила, как спросит у Веры: «Вы когда-нибудь плачете при мысли о том, как мы все одиноки?» Это ее ненадолго отвлекло, ей стало полегче, но вскоре тоска вернулась. Наверняка Вера плачет. Жизнь ужасна.

В такие мгновения ей представлялось, что краем глаза она заглядывает туда, где очутился когда-то ее отец, – в темноте столь чудовищной, что он не смог ее выдержать. Может быть, это тоже отцовское наследство, наряду с несколькими сотнями фунтов в облигациях и старыми наручными часами, которые по-прежнему исправны, – она надевала их каждый день. Но она-то все-таки не в плену. Ее не пытали, не морили голодом. В ее жизни мало что происходило. Жизнь почти не происходила. Отчаяние в эти мгновения казалось абсолютно несоответствующим тому спокойствию, в котором она жила. Никаких драм, никаких трагедий. Просто незамужняя учительница географии в третьеразрядной девичьей школе на английском побережье.

Это она прибиралась в комнате мисс Гамильтон после ее смерти – вызвалась сразу же, потому что иначе за это с мрачным удовлетворением взялись бы Линда и Труди, никаких добрых чувств к мисс Гамильтон не питавшие. Печальное это было занятие – раскладывать старые кардиганы и твидовые юбки по мешкам, стараясь не замечать, до чего они истертые. Складывать книги и письма мисс Гамильтон. Семьи у нее не было, кроме племянницы в Канаде, так что все в результате отправилось в Армию спасения – кроме писем. Элинор колебалась, не зная, предпочла бы мисс Гамильтон их сохранить или уничтожить, и в конце концов аккуратно упаковала и послала бандеролью племяннице.

Элинор задумалась, кому поручат разобрать ее пожитки, когда до этого дойдет. Как знать, не исключено, что она так и будет работать в Св. Анне, как мисс Гамильтон, из боязни отказаться от привычной школы, а может, просто некуда будет больше податься. Это направление мыслей было особенно опасным. По ночам именно будущее ужасало ее больше всего. Со дня на день неустойчивое финансовое положение школы грозило перерасти в откровенное банкротство. Больше поднимать оплату они не могут – если пытаться брать с родителей нормальные деньги, те отправят девочек в какую-нибудь приличную школу. Уникальное положение Св. Анны на образовательном рынке складывалось главным образом из дешевизны, готовности принять кого угодно и нежелания тревожить родителей без крайней нужды. Их школа не пыталась соответствовать современному миру. Удивительно, что она вообще так долго просуществовала. А без этой работы, думала Элинор, что с ней самой-то станет? Никакого другого дома у нее нет.

Теперь, вспоминая свою помолвку с Энтони, она полагала, что чувствовала тогда не столько любовь, сколько облегчение. Вряд ли это хорошо ее характеризует. Так что, возможно, она отчасти заслужила то, что произошло впоследствии (Элинор не была готова признать, что заслужила это полностью).

Надо вот что сделать, думала Элинор, надо встать и зажечь свет. В темноте все страшнее. Она надела халат, пошла в прихожую, зажгла торшер, взяла с полки потрепанный экземпляр «Доводов рассудка» и уселась в свое кресло.

Час спустя, уже немного успокоившись, она все еще читала. В дверном проеме – видимо, по дороге в туалет – возникла Вера.

– Что, темная ночь души?[6]

Элинор хотелось ответить утвердительно, но она сомневалась, что Вера предложила бы ей занять соседнюю комнату, зная о ее склонности к темным ночам души. Так что она с наигранной легкостью сказала:

– Да просто что-то не спится.

Вера кивнула:

– Ужас. Рагу было очень жирное, правда? Мне тоже жирная еда перед сном потом не дает заснуть.

Элинор сделала вывод, что Вера вряд ли когда-нибудь не смыкает глаз в тисках экзистенциального ужаса.

К утру худшее миновало. Элинор не выспалась, была бледна и чувствовала себя измотанной, но при свете дня безумие отступило. Умываясь и одеваясь, она решила, что не должна позволять себе лениться. Не думать все время о своих невзгодах. Эти мучения – просто вид жалости к себе.

Была суббота; после завтрака Элинор обнаружила Диану в общей комнате шестого класса. Она с подругами играла в бабки. Девочки были увлечены игрой, и Элинор некоторое время стояла в дверях, наблюдая за ними. Был как раз ход Дианы; шарик она бросила аккуратно, а бабки собирала неуклюже – попыталась сгрести их, но не успела сделать это вовремя.

Ее ход завершился, и Элинор подозвала ее к себе.

– Как ты себя сегодня чувствуешь?

– Нормально, – сказала девочка.

– Лучше спала?

– Немного лучше.

Она и выглядит чуть получше, подумала Элинор, не такая измученная, как накануне, и немного порозовела.

– Есть планы на сегодня?

– Только домашка, – сказала Диана. – В эти выходные я в Саутхейвен не еду. Мы с Эйприл попозже займемся дневниками.

У всех девочек были дневники. В бесконечные выходные и заниматься-то было больше особенно нечем. Элинор иногда казалось, что девочкам надо бы предоставить больше возможностей для какой-то деятельности, но мисс Кристи не питала к этому склонности (все виды деятельности, как правило, требовали дополнительных расходов). Лучшее, на что девочки могли рассчитывать, – это поездка в Саутхейвен раз в три недели (отдельными группами, по очереди) под надзором тех учителей, которым досталось дежурство по городу в конкретный уик-энд. Саутхейвен был всего лишь непримечательным крошечным городком в десяти милях от побережья (и школы), но поездки туда всегда возбуждали нездоровый энтузиазм. Девочки неизменно бежали в «Вулвортс», где некоторые из них теряли человеческий облик возле прилавка с конфетами. (В частности, Вере как-то раз пришлось повалить на пол, а затем вытащить из магазина, всю в соплях, Глорию Маллеркинс из шестого класса после того, как она сцепилась, в буквальном смысле, с другой девочкой из-за порции банановых зефирок.)