Ребекка Рид – Идеальные лгуньи (страница 26)

– На прошлой неделе я видел Ру в Портовом клубе. Когда ходил к физиотерапевту, – рассказал Чарли.

Джорджия сразу поняла, о чем пойдет речь, но знала, что давить на мужа не следует. Чем больше вопросов она задаст, тем меньше подробностей узнает. Ее психолог имел привычку подолгу молчать, чтобы заставить пациента говорить больше. В случае с Джорджией его тактика не приносила плодов. Ей не нравилось, когда ею манипулировали. Но фокус был полезным, и она взяла его на заметку.

– Он был не один, – прошептал Чарли, глядя в пол и следуя за супругой, которая двигалась между кухонными стойками, раскладывая куски торта со сливками на тарелки.

– Не один? – переспросила Джорджия.

– Он был кое с кем.

– С другом?

– С девушкой. Женщиной, – сказал Чарли.

Хозяйка остановилась и отставила тарелку в сторону.

– С подругой? – осторожно спросила она.

Муж покачал головой.

– Он обнимал ее за талию. Они играли в теннис. Ру был совершенно ею увлечен.

Джорджия не ожидала, что ей станет грустно. История Чарли оказалась для нее сюрпризом, и очень неприятным. Впрочем, тут не могло быть места печали. Она испытала разочарование. Все случившееся – одно большое разочарование. Но тут уже ничего не поделаешь, и нет никакого смысла на эту тему размышлять. Перед ее мысленным взором появилась новая картина. Лила в свадебном платье – прозрачном, кружевном и очень красивом, волосы украшены тяжелыми цветами – смеется и смотрит на Ру, словно он ее спаситель.

– Не рассказывай никому, – попросил Чарли, и его лицо снова стало напряженным. – Он подошел ко мне в раздевалке и попытался убедить, что это его старая знакомая с работы, что Камми будет ревновать, если узнает, и все поймет неправильно. У него был сильно напуганный вид. Я обещал, что буду помалкивать, но Лила в плохом состоянии, не так ли? Как ты думаешь, они не возвращаются именно по этой причине? Сначала выкидыш, а теперь еще и измена Ру, верно?

Джорджия провела руками по вискам мужа и погладила его волосы.

– Я не знаю. Но я никому не скажу. Обещаю. Я тебя люблю.

Теперь Чарли выглядел заметно счастливее. Будут ли их сыновья такими же, как он, ранимыми и столь же легко утешающимися? Чтобы все эмоции, как и у него, были на поверхности? Джорджия на это надеялась.

– Ты уверен, что они трахаются? – спросила она.

Супруг кивнул:

– Он засунул язык ей в самое горло, когда я проходил мимо. Придурок.

– На людях?

Чарли снова кивнул:

– Должно быть, они уже давно этим занимаются, если Ру стал таким ленивым. Вероятно, мне не следовало говорить…

– Не глупи. В любом случае ты поступил правильно. Теперь мне будет легче дать Лиле правильный совет.

Чарли помрачнел.

– Я не скажу ни слова, – заговорила Джорджия прежде, чем он успел открыть рот. – Но если она решит, что ей лучше от него уйти, я посоветую ей подождать. Однако сейчас я помолчу. Хорошо?

– Ты уверена?

Женщина улыбнулась:

– Совершенно.

Тогда

– Нэнс, звонит твоя мама! – крикнула Кэти.

Нэнси встала и закатила глаза.

– Можешь ей сказать, что я занята? Ну пожалуйста!

В общей комнате было полно девочек в пижамах, расположившихся на диванах и лежавших на полу на диванных подушках, игравших с телефонами или смотревших телевизор, как всегда бывало на уик-эндах.

– Я пыталась, – ответила Кэти. – Она сразу заявила, что ты так скажешь, но что если ты не возьмешь трубку, она перестанет переводить тебе деньги. – За этими словам последовал смешок.

– Классическая Аллегра, – сказала Нэнси, наслаждаясь вниманием аудитории.

Тот факт, что она называла родителей по именам, неизменно поражал ее одноклассниц. Как будто это имело какое-то особое значение и казалось им чем-то бесконечно экзотичным. Совсем не так, как у них в семьях. Все они принадлежали к классическому и скучному среднему классу. Большинство даже не жили в Лондоне. Девочек отправляли в пансион, потому что родителям нравилось, как это звучит, или из-за того, что им не хотелось каждый день пересекать Гэмпшир на «Лэнд Ровере», постоянно попадая в пробки, а потом забирать их в пять тридцать из школы.

– Да? – сказала Нэнси, взяв трубку.

В холле нижнего этажа Дома Рейнольдса стояли три телефонных будки, и еще по одной имелось на этажах. В каждой давным-давно поставили по древнему креслу и следили за тем, чтобы там постоянно лежала коробка с салфетками. Разделяли кабинки тонкие пластиковые стенки. Из соседней до Грейдон долетала быстрая испанская речь – разговор явно был эмоциональным, и наверняка потребуются бумажные салфетки.

– Дорогая, это я, – послышался голос из телефонной трубки. – Послушай, ты должна кое-что для меня сделать.

– У меня все хорошо, спасибо. Нет, я не провалила экзамен сегодня утром, и да, я с нетерпением жду встречи с тобой, когда меня выпустят из-за решетки, – выдала Нэнси тщательно обдуманную речь.

Она села на пол кабинки, и телефонный провод сильно натянулся. Девушка потерла ковер костяшками пальцев и решила, что ему не меньше тридцати лет. Господи, здесь все такое старое! В школах мальчиков наверняка стоят современные телефонные будки и отличные новые ковры на полах.

Ее мать рассмеялась.

– Извини, извини, я знаю. Я худшая мать на свете.

Старая шутка. Впрочем, шутка – это очень сильно сказано.

Аллегра вела колонку в солидной газете, пока Нэнси не исполнилось семь лет. Колонка называлась «Худшая мать на свете» и по большей части состояла из анекдотов о том, как Нэнси появилась на свет без всякого плана, и о том, как Аллегра не была готова стать матерью. Каждую неделю в газете печатали новые фотографии – красивая и агрессивно стройная женщина сидит за письменным столом с сигаретой в руке. Она смотрит на фотографию писателя, а Нэнси, которая вся измазалась чернилами, устроилась на том же столе, зажав в кулаке авторучку. Аллегра до сих пор рассказывала эту историю знакомым – как пришел фотограф и обнаружил ее в футболке и трусиках, когда она пыталась отмыть четырехлетнюю девочку, старательно сосавшую перо ручки.

Конечно, это было полнейшей ложью и подстроено заранее. Нэнси смутно помнила, как фотограф мазал ее кожу чернилами, а мать стояла рядом, улыбалась и болтала с ним. «Интересно, верит ли теперь Аллегра в свою историю? – подумала девушка. – Сколько раз нужно повторить ложь, прежде чем она станет правдой?»

– Что тебе нужно? – спросила Нэнси, возвращаясь к разговору.

– Я узнала один слух, – ответила ее мать. – И, думаю, это тема.

Всякий раз, когда в их жизни происходило что-то интересное, Аллегра восклицала: «Это тема!»

Подруги Нэнси считали, что ее родители невероятно, фантастически радушные люди. Лилу и Джорджию постоянно приглашали в гости и охотно оставляли ночевать. Однако они не понимали, что платят ренту своими историями. Аллегра и Даниель закрывали глаза на курение и нарушение комендантского часа вовсе не из-за того, что были милыми и исключительно терпимыми. Им требовалось общение с молодыми людьми, и они неизменно горевали из-за склонностей дочери. «Она такая дьявольски взрослая, – говорил отец Нэнси на званых ужинах. – Я знаю, это звучит, как осуществившаяся мечта, но мы ставим на нее, чтобы сохранить свою значимость!»

Конечно, он безбожно хвастался и прятался за оскорблениями, чтобы все подумали, будто он ее хвалит.

– Какая тема? – спросила младшая Грейдон.

– У одной из новых девочек, проходящих у нас стажировку, есть подруга, которая начала работать в школе-интернате. Ее зовут…

– Мисс Брандон, – ровным голосом сказала девушка. – Именно она заперла нас за решеткой.

Последовала пауза.

– Понятно. Из чего следует, что ты не испытываешь к ней добрых чувств?

– Можно и так сказать, – ответила Нэнси. – Она подлая манда.

Ее мать вздохнула.

– Дорогая, манда – не самое приличное слово для обозначения прекрасного органа.

Нэнси ничего не ответила.

– Так или иначе, – продолжала Аллегра, – до меня дошел слух о том, что она намерена сделать.

– Да? – отозвалась ее дочь.

– Ну если тебе не интересно, дорогая… – Мать смолкла.

Грейдон-младшая хорошо знала эту игру. Очевидно, Аллегра хотела ей все рассказать, но из упрямства могла оставить при себе информацию, если ей покажется, будто Нэнси слушает ее недостаточно внимательно.

– Мне интересно, – быстро сказала школьница. – Что происходит?