Ребекка Рейсин – Книжный фургончик Арии (страница 46)

Приезжают друзья Макса – Камилла и Лукас, – мы все представляемся друг другу. И снова я чувствую себя не в своей тарелке, но Рози садится рядом со мной, успокаивающе хлопая по коленке.

– Боже, как тут красиво, – говорю я. – Понимаю, почему все эти богатеи тут собираются.

– Нет, это из-за налоговых льгот. Настоящее королевство для налогоплательщиков! – говорит Рози. – Они поэтому тут живут, а не ради видов.

– Счастливчики.

– Да, но ты только представь, что надо каждый день ездить по этим корнишам. Нет уж. Спасибо.

Три корниша[53] – это невероятно узкие дороги на склонах скал, откуда открывается лучший вид на Средиземное море. Туристические автобусы колесят по ним так, будто они такие же широкие, как шоссе, из-за чего вести наши фургоны по противоположной стороне – крайне нервно.

Не так уж трудно представить, как Грейс Келли потеряла управление на Ля-Майен Корниш. Три холмистые дороги обеспечивают захватывающую дух езду, и никто из нас не горит желанием снова по ним ездить.

Где-то через час или около того появляется Джонатан, и я, убаюканная видами, длинными днем (ну ладно, помог и коктейль), машу ему так естественно, будто мне плевать. Потому что так и есть.

Он улыбается, и его писательское лицо освещается этой улыбкой. На нем очки, и от этого он выглядит так по-книжному, что тяжело устоять. Но я должна. По крайней мере сейчас.

– Приятно снова видеть тебя оживленной, Рози. Беременность тебе идет.

– Это чудесное оправдание, чтобы есть целый день. Теперь, когда мой желудок успокоился.

Он смеется.

– А как твои дела, Ария? – Я делаю глоток своего коктейля, когда он говорит: – Уже занялась с кем-то горячим, страстным, молодым сексом?

Разумеется, коктейль покидает мой рот совершенно неженственно, покрывая меня и Джонатана каплями.

– Нет, пока нет, – выдавливаю я, пытаясь вытереть лицо и благодаря бога, что мое платье не белое. Я беру салфетку и бесполезно промокаю его затянутые в хлопок ноги. К несчастью, штаны бежевые, и теперь по ним расплываются черничные пятная. Он отмахивается, как будто это обычное дело и на него постоянно выплевывают коктейли.

– Что насчет тебя?

– Тоже пока нет.

Я прекращаю промакивать, потому что это только сильнее размазывает пятна, а еще это странно. Под одеждой же он прямо голый.

– Ждешь подходящего момента? – спрашиваю я, изогнув бровь.

– Подходящую девушку.

– А где дедуля?

– Он улетел домой из Бордо. Без него все уже не так.

– Могу представить. Как он себя чувствует?

– Если честно, он выглядит сильным, как бык.

– Рада слышать.

Мы с Джонатаном встречаемся глазами и долго не отводим взгляд. Но я знаю, что мне нельзя потакать своим чувствам. Пока нет.

Через час я встаю и прощаюсь со всеми.

– Почему ты уходишь? – спрашивает Рози. – Поехали бы скоро все вместе.

– Я вымоталась сегодня и, если выпью еще один коктейль, усну прямо здесь.

– Джонатан сможет тебя отвезти, я уверена.

Я не даю ему возможности ответить.

– Нет-нет, все в порядке, я вызову такси. Если честно, мне надо кое-что сделать.

Я чувствую, что говорю правду. И осознаю, что именно не только останавливало меня от отношений, но и не давало мне жить дальше, и мне нужно исправить это, прежде чем двигаться вперед.

Глава 24

Ницца

Когда семья Ти Джея отреклась от меня, выбросила на улицу, словно это не стоило им никаких усилий, я не думала, что когда-либо смогу их простить. Особенно Мэри, с которой мы были так близки. Отец Ти Джея всегда был отстраненным и, понукаемый Мэри, легко оборвал со мной все контакты, а остальная семья не преминула последовать за ними. Когда в первую годовщину смерти Ти Джея я пыталась связаться с ними, надеясь провести этот душераздирающий день с людьми, которые меня поймут, они отказались от моего предложения, а потом и вовсе перестали брать трубки. Тот день я провела, свернувшись в кровати, по кругу пересматривая видео с нашей свадьбы и топя свои печали сперва в вине, а затем и в водке. Не самый лучший способ почтить память человека, который перевернул мой мир с ног на голову.

Самый главный вопрос в том, что я должна им после того, как они со мной обращались? Но теперь я поняла. И должна сделать то, что необходимо. Не только ради Ти Джея, но и ради себя. Пора помириться. Я набираю знакомый номер, вспоминая, когда звонила по нему просто так.

– Алло?

Я глубоко вдыхаю.

– Здравствуйте, Мэри. Это я, Ария.

Трубка долго молчит, прежде чем доносится почти трепетный голос.

– Ария. Давно тебя не слышала.

Я вслушиваюсь, пытаясь отыскать укоризненные нотки, но их нет. Разве что голос кажется тихим, будто Мэри выбилась из сил.

– Три года, – говорю я.

– Как будто прошла уже сотня.

– Ага.

– Я живу на автопилоте.

Кожу щекочут мурашки. Знакомо.

– Книги говорят, что должно стать легче, но что-то не становится.

В чем-то становится даже сложнее, потому что чем дольше ты одна, тем ярче осознаешь: он больше не вернется. Это не страшный сон, в конце которого наступит пробуждение. Нельзя заключить никакую сделку с богом. Ты не можешь поделать совершенно ничего.

Его больше нет, и он не вернется.

Когда она не отвечает, я говорю:

– Послушайте, Мэри, я хотела расставить все по местам. Я…

– Я знаю, Ария, знаю. Прости, что не ответила на последнее письмо. Ты сказала мне то, что я должна была услышать.

Я ожидала гнева, строгости, совсем не этого…

Она продолжает:

– Я пыталась отыскать нужные слова, но они никак не приходят. – Повисает долгая пауза. – Тогда я вела себя не лучшим образом, и я жалею о многом из того, что наговорила тебе. И причинила. Поверь мне, я знаю, что была несправедлива. Но какая-то часть меня всегда будет задаваться вопросом, был бы он с нами сейчас, если бы хотя бы попытался. Я не думаю, что когда-нибудь смогу полностью это простить – то, что у меня забрали эту надежду, – но я знаю, что это был его выбор. Понимаю сейчас. Но мысли о том, что могло бы быть, разбивают мне сердце. И о том, что ты не смогла убедить его поступить правильно. Я думаю об этом каждый день. Каждый день своей жизни.

– Я понимаю, – говорю я. Мои глаза заливаются слезами. – И, Мэри, если бы я думала, что лечение поможет, я бы ни за что не увезла его, вы же знаете, правда?

Прогнозы были суровы, онколог не пытался подсластить пилюлю. Лечение подарило бы пару лишних месяцев, но какой ценой?

– Я знаю. Но я хотела, чтобы мой мальчик был со мной.

Насколько же крепки узы материнства. Неужели я была не чутка к ее желаниям? Так тяжело сейчас воскрешать в памяти то время и размышлять о том, как я могла бы осчастливить их обоих.

– Я чувствую себя ужасно, Мэри. Он тоже хотел быть с вами. Но еще он сильно хотел увидеть Озерный край, вкусить напоследок его красоту. Он хотел тишины, ему нужно было смириться с тем, что его жизнь подходит к концу.

Я проглатываю ком в горле, вспоминая, как боль и печаль в его глазах сменило что-то большее, что-то чудесное. На какое-то одинокое мгновение я подумала, что, может, это место силы, которое исцелит его, впитает в себя болезнь, и он вернется домой, свободный от рака. Я была тогда готова поверить во что угодно, только бы удалось удержать его рядом со мной.

– Это место просто неземное. Фургон оказался подарком свыше, я парковала его так, чтобы открыть задние двери и чтобы он мог лежать, наслаждаясь компанией зеркального озера.

– Он всегда хотел повидать мир, и, я вижу, ты занимаешься этим за него, – говорит она хриплым от слез голосом.