Ребекка Рейсин – Книжный фургончик Арии (страница 42)
Я вспоминаю тот день, и сердце падает. С губ срывается всхлип. Дневник выпадает из рук, и из него, вылетая, приземляется на пол фотография. Я наклоняюсь, чтобы поднять ее: на снимке оказываюсь я, сижу впол-оборота в задней части фургона в Озерном крае. Я и не знала, что Ти Джей ее сделал – наверное, так сильно потерялась в своих мыслях. Мое лицо испещрено морщинами горя. Он знал, он видел его, а ведь я думала, что мне так хорошо удавалось его скрывать. Я притворялась, что мы просто едем домой и что помощь врачей подарит нам еще год, может, даже два. Может, и всю жизнь, если бы сбылось чудо, о котором я мечтала.
Но в глубине души я понимала, что осталось несколько недель. В лучшем случае. И я пыталась набраться смелости, чтобы посмотреть ему в глаза и отпустить. Но я не могла. Я не хотела признаваться, что я понимаю: время почти пришло. Я хотела к нему присоединиться. Покинуть эту жизнь, чтобы не жить ее без него. Но я знала, что это бы его расстроило. Так что я сделала то, что смогла: пообещала ему никогда больше не влюбляться. А он мне ответил, что я бы ему сердце разбила, если бы прекратила жить. Одному из нас надо наслаждаться тем, что предлагает существование, и избрали меня. Как бы я ни ругалась, как бы ни кричала на вселенную, чтобы забрала меня вместо него.
Глава 22
Ницца словно сошла со страниц любовного романа: ярко-голубое небо, пляжи из песка и гальки и великолепные полуголые европейцы с бронзовой кожей. Натянув солнечные очки, я читаю за столом, разложенным на кусочке дороги рядом с книжным магазинчиком, порой отрываясь от строк, чтобы поразглядывать людей и пофантазировать о том, что их сюда привело. По сравнению с ними я чувствую себя почти прозрачной, кожа у меня белая, как лилии, и я надеюсь, что солнце сделает ее на несколько оттенков темнее. Главное, чтобы не красной, как «Алая буква».
Я намазываю солнцезащитный крем толстым слоем, а местные блестят, будто натертые маслом, которое подчеркивает каждый изгиб и мускул. Они похожи на спустившихся с небес богов. Жизнь так несправедлива. Я прямая, как палка, и ни одного изгибика. Единственные мышцы, которые выделяются на моем теле, – это бицепсы, потому что я иногда подолгу держу на весу книги, и ими я, честно говоря, горжусь.
Мы готовимся к вечеринке на улице, и со своего местечка я вижу пляж, он соблазнительно кличет меня:
Надев купальник, я хватаю полотенце, перебрасываю его через плечо и отправляюсь в фургон Рози. Я нахожу ее в излюбленном месте – на кухне. Ей явно помогает свежий океанский воздух.
– Что готовишь?
Она, улыбаясь, поднимает взгляд.
– Сделала фруктовый лед: мохито с гуавой и лаймом, пина коладу и лаймовый пирог.
Рот наполняется слюной при одной мысли о фруктовом льде: стоит ужасная жара.
– Я попробую каждый вкус, когда заморозятся.
– Конечно. Ты куда собралась? К воде? – спрашивает она с таким видом, будто я собираюсь прыгать в раскаленные адские котлы.
– Да, хочешь со мной?
Она вытирает руки полотенцем.
– Я же сжарюсь, покраснею, как рак. Я…
– Намажься кремом от загара и собирайся, мамочка.
Рози еще бледнее меня, если такое вообще возможно. У нее светлые волосы и потрясающая светящаяся кожа. Среди загорелых бронзовых тел мы уж точно будем выделяться.
– Ладно, только сначала намажусь кремом. Макс где-то там на доске, его жизнь в руках глубокого синего океана.
– Мы все выживем, Рози.
Она скрещивает пальцы, будто не до конца в этом уверена, и идет за занавеску, в спальню. Пока я ее жду, рассматриваю фургоны, припаркованные вдоль всей улицы. Похоже, выйдет потрясающий многонациональный фестиваль, а я обожаю такие. Вон стоит фургон с греческой кухней под названием «Тарамасалата»[46], и у них на доске объявлений анонсировано мероприятие с разбиванием тарелок[47]. Дальше расположились «Тайские дамплинги», «Креольский соул-фуд», «Крокембуш»… и это только малость. Я уже вижу, как выкатываюсь после этого уличного фестиваля на пару килограммов тяжелее, чем есть сейчас.
– Похоже, нам придется тут все исследовать, – говорит Рози, присоединяясь ко мне и показывая на фургончики с едой.
– Я обожаю, что ты называешь это «исследованиями», как будто мы не собираемся обожраться блюдами из кухонь со всего света.
– Ну, все знают, что калории не засчитываются, если это ради исследования.
– Разумеется. А ты вообще ешь за двоих.
– Придется удвоить порции.
Мы ступаем на песок и снимаем шлепки.
– А где Тори? – спрашиваю я, внезапно осознав, что я не видела даже ее следа уже неделю. Интересно, хорошо это или плохо.
Рози расстилает полотенце и тянет с ответом.
– Ну…
– Рози, просто говори.
– Она прислала мне сообщение, но ты же знаешь, что нельзя верить всему, что говорит Тори.
– Они встречаются. Он сделал ей предложение. Теперь я единственный резидент города Одиночество, население: один человек. Они купят особняк в Лос-Анджелесе и заделают прекрасных загорелых детей, а в их детской будут только этичные игрушки из переработанной древесины.
Рози откидывает голову и хохочет.
– Ну, не совсем. Она сказала, что они были на одном свидании, на котором присутствовала и ты. И после этого она его особо не видела, потому что он очень занят своими писательскими делами, но она рядом, когда ему нужно расслабиться. А я ей сказала, что это полная фигня, и что если она и впредь будет баламутить воду только ради того, чтобы насолить другим, то мы больше не пригласим ее путешествовать с нами.
– Ты так ей и сказала? – Рози избегает конфротаций так же, как физических упражнений. Две абсолютно ненавистные ей вещи.
– Да.
– А она что сказала?
– Извинилась. Сказала, что у нее были к нему чувства, но пока они не взаимны.
Вау. Меня затапливает тихий восторг, но я сейчас растаю под жаром солнца.
– Пойдем намокнем.
Я бегу в воду и ныряю, пока Рози неуверенно трется на берегу, как будто океан поглотит ее полностью.
– Ну же, Рози! Это вода, не кислота!
Она закатывает глаза и аккуратными шажками идет вперед, ахая, когда холодная вода смыкается вокруг ее лодыжек.
– Мне надо привыкнуть.
– Я уже успею выйти, пока ты зайдешь!
В конце концов она входит в воду, вздыхая и ахая, как старушка.
– Мамочки, вот поэтому я и предпочитаю твердо стоять на ногах.
– Это и для тебя полезно, и для ребенка.
Она широко улыбается и присоединяется ко мне на глубине.
– Все встает на свои места. Не хочу сглазить, но наконец у меня такое чувство, что я там, где надо. Там, где должна быть. Даже то, что я беременна и так далеко от дома, не кажется настолько страшным, как было бы когда-то. Можешь представить, что было бы, если бы такое случилось со мной год назад? У меня случилась бы истерика вселенского масштаба.
– Ты прошла долгий путь, Рози.
Она кивает, болтая руками в воде.
– Боже, у меня было так много страхов, их и сейчас много, но они хотя бы не держат меня на месте.
– Жизнь в доме на колесах – микстура от всех недугов.
– Оно и верно. Что если бы я осталась в Лондоне, когда Каллум ушел к Клое с буквой «К»?
На ее прошлый день рождения муж Рози Каллум объявил, что уходит от нее к шефу-де-парти, которая работала с ним в одном ресторане. Вскоре после этого, когда развод был все еще в процессе, она узнала, что Клоя беременна от Каллума, а ребенок, очевидно, был зачат, когда они все еще были вместе, и Каллум жил с Рози. Это сильно ее подкосило, и она сбежала в кочевническую жизнь по большей части потому, что других вариантов не было, а она хотела убраться подальше от токсичной среды кулинарного Лондона, где каждый знал сплетни о других и в том числе о Рози. Но потом случился Макс, а Каллум оказался просто мерзким шажочком на пути к истинной любви.
– Мне кажется, тебе и не суждено было жить той жизнью, Рози. Ты не была счастлива.
– Нет, не была. Та жизнь была лишь пустой оболочкой. А теперь, когда у меня есть Макс, я удивляюсь: и чего я вообще нашла в Каллуме?
– Сперва надо поцеловать пару лягушек, верно?
Она усмехается.
– Верно.
Я поднимаю ноги и ложусь на спину, подставляясь солнцу.
– Знаешь, Рози, я подумала, может, быть одной до конца жизни не так уж и хорошо. Я чувствую, что слишком глубоко погружаюсь в книги, слишком много времени провожу в одиночестве. Я переживаю, что в один прекрасный день я оторву взгляд от страниц и обнаружу, что рядом никого нет. Только я, фургон и бесконечный вид…