Ребекка Карвальо – Соль и сахар (страница 64)
Педро снова съеживается.
– Почему эти новые блюда так важны для тебя? – спрашивает сеу Ромарио, и впервые это – не желание защититься. Он дает Педро шанс объясниться. Как будто пытается понять внука.
Я замечаю в глазах Педро удивление.
– Я хотел, чтобы ты увидел, что я умею печь, – с энтузиазмом говорит Педро. – Я… я знаю, это звучит так, будто я просто пытаюсь изменить все, что ты сделал для «Сахара», но, знаешь, я всегда задавался вопросом… если бы у меня было то, что нужно, чтобы заставить тебя… – Педро прочищает горло, – гордиться. Мной.
Он опускает взгляд, в то время как сеу Ромарио просто смотрит на него.
– Пью, я не думала, что ты хочешь управлять «Сахаром», – с раскаянием произносит донья Эулалия.
Педро поворачивается к матери.
– Это мой дом, – говорит он. – Я никогда не собирался его оставлять.
Маме наконец удается оттащить меня в сторону.
– Я думала, между нами больше нет лжи, – шепчет она. – И все же ты не сказала мне, что участвуешь в этом конкурсе. А теперь еще – ты с этим мальчиком?
– Это все правда, – говорю я. – И я знаю, ты думаешь, что мы должны закрыть «Соль», но я хочу остаться. Позволь мне заняться этим, когда я закончу среднюю школу.
Мамины глаза наполняются болью.
– Я тебе уже говорила. Я не могу помешать тебе поступить в кулинарную школу, но я не собираюсь смотреть, как ты разрушаешь свое будущее в «Соли». «Соль» – это не просто выпечка, она также олицетворяет вражду. Я не позволю тебе больше вмешиваться. – Она качает головой. – Нет. Твоя бабушка была права. Завтра я продам «Соль». Я должна уберечь тебя от Молины.
– Продажа «Соли» не уничтожит того, что я чувствую. – Я бросаю взгляд на Педро.
Его мать и дедушка наблюдают за ним, прислушиваясь.
– Дай им шанс. У нас больше общего, чем ты думаешь. И мне тоже дай шанс, мама. Если мы с Педро выиграем этот конкурс, тебе не нужно будет идти завтра на встречу. – Я смотрю на донью Эулалию. – И вам тоже.
–
– Ты права, сегодня я могу потерпеть неудачу. И я еще тысячу раз потерплю неудачу как пекарь. Но я буду продолжать стараться изо всех сил. Потому что это то, чего я хочу. Потому что в этом – мое сердце. Позволь мне бороться за «Соль», мама. Пожалуйста. Я не могу это сделать без твоего благословения.
– Лари, что, если этот мальчишка использует тебя…
– Это твоя дочь использует моего сына! – вскидывается донья Эулалия. – Что этот ребенок знает о выпечке? Мой сын вырос на кухне, в то время как твоя дочь была слишком хороша для этого, не так ли? Я никогда не видела, чтобы она работала в «Соли»!
– Эулалия, – одергивает сеу Ромарио.
Он смотрит на Педро, который снова по привычке опускает глаза. Но на этот раз сеу Ромарио легонько похлопывает его по подбородку, призывая выше держать го- лову.
– Просто скажи мне одну вещь, сынок.
Педро сглатывает.
– Сеньор?
– Ты действительно серьезно относишься к «Сахару»? Или вся эта история с девушкой Рамирес – твой способ привлечь к себе внимание после того, как я не согласился с твоими идеями?
Педро выпрямляется.
– Дедушка, я не малыш, закатывающий истерику. Как я уже сказал, я уважаю твою кухню, но желание что-то изменить в «Сахаре», поступить в кулинарную школу или участвовать в конкурсе вместе с Лари – это не оскорбление тебя или традиций нашей семьи. Когда мы поссорились в апреле, я не хотел проявить неуважение, говоря, что не хочу застрять в «Сахаре» как в прошлом. Я просто хочу узнать больше, и, возможно, со временем ты поймешь, что я забочусь о «Сахаре» так же, как… что я забочусь так же, как Габ- риэль.
Я слышу тихий вздох, который мама пытается подавить при упоминании папы.
– Что ты сказал? – спрашивает его сеу Ромарио, делая шаг ближе, словно бросая вызов.
Педро не отступает.
– Я знаю, что ты уважал планы Габриэля в отношении «Сахара». И я понимаю, что, возможно, ты пытаешься сохранить «Сахар» таким же, каким его оставил он, чтобы почтить его память. Но я обещаю, что не перейду твои границы.
Сеу Ромарио начинает говорить, но его голос срывается, в глазах блестят слезы. Мама, кажется, опешила, и он поворачивается к ней.
– Элис, я так сожалею о той ночи, когда Габриэль пришел умолять меня выслушать его. Я должен был прислушаться. Я должен был поддержать его. Поддержать вас обоих.
Я обнимаю маму за плечи. Все ее тело дрожит, поэтому я сжимаю ее крепче.
– Все эти годы вы так ничего и не сказали, – говорит мама, ее слова вырываются как вздох. – Я все ждала и ждала, а вы так ничего и не сказали.
– Габриэль был мне как сын. Родной сын. – Он смотрит на Педро и на меня. – В наших семьях слишком много ненависти и непонимания, но эти дети – глоток свежего воздуха в старой вражде. Идите и участвуйте в конкурсе. Сегодня наши пекарни снова вместе, как и должно было быть всегда. Как и надеялся Габриэль. – Он поворачивается, чтобы посмотреть на маму и донью Эулалию. – Вы позволите это? Эулалия? Элис?
Может быть, это мое воображение, но что-то в решимости доньи Эулалии немного тает.
– Позволю, – говорит она.
Но мама все еще колеблется. Я делаю шаг ближе.
– Мама, пожалуйста. Позволь мне сделать это. Мне нужно твое благословение.
Мама кивает, но в ее глазах – противоречие. И я обнимаю ее.
– Я буду бороться, чтобы спасти наш дом, – шепчу я ей на ухо.
– Я буду болеть за тебя, – шепчет она в ответ.
Это будет нелегко. Это не похоже на то, чтобы решить уравнение, показать маме свой звездный табель успеваемости или выиграть конкурс по математике. Но именно поэтому это будет еще лучше. Потому что она наконец-то увидит, как я занимаюсь тем, что мне нравится больше всего. Она наконец-то увидит меня такой, какая я есть.
49
ЧЕТВЕРГ, 23 ИЮНЯ
Мы с Педро были так заняты, пытаясь убедить наши семьи дать нам шанс, что не заметили, как к нам приблизились несколько камер.
Это унизительно – видеть конфликт наших семей на большом экране для всех – как участников, так и судей. Мы возвращаемся на свое место за конкурсным столом, одними губами принося извинения судьям. Клянусь, я слышу, как они думают: «
В Гастрономическом обществе воцаряется неловкое молчание, и после того, что кажется вечностью, наконец начинается конкурс. К нам подходит одна из судей.
– Так, вы… – Она проверяет свой блокнот. – Ах, какая юная пара!
Я чувствую, что краснею. Педро рядом со мной тоже становится ярко-красным. Я стараюсь не смотреть на наши семьи в зале.
Женщина наклоняется, любуясь пирогом, который мы принесли.
– Это прекрасно! – говорит она, беря с тарелки образец. – Вы хотели бы что-нибудь сказать об этом блюде, прежде чем я передам его другим судьям?
Она протягивает к нам микрофон. Наши потные и перепуганные лица проецируются на большой экран, и я вижу, как становлюсь еще краснее, как гигантский помидор.
– Это кукурузный пирог с гуавой и пармезаном, – торопливо объясняет Педро, запинаясь на словах. Перед дюжиной направленных на нас телекамер его уверенность слабеет.
Наши семьи и друзья выжидающе наблюдают за нами. Сейчас нам нельзя потерпеть неудачу.
Я вмешиваюсь, призывая на помощь всю подготовку, которую Пиментель давала мне для олимпиад по математике.
– Я хотела бы сказать вам, что мы создали этот двухслойный пирог как символ связи между нашими семьями, однако…
Я смотрю на Педро. Его былая уверенность возвращается в нужное время.
– …На самом деле мы враги, – заканчивает он за меня, и по аудитории прокатывается гул удивления. – Ну, наши семьи враждуют. Они враждовали на протяжении многих поколений, начиная с наших прабабушек. Мы с Лари только недавно начали встречаться, и они буквально только что об этом узнали, так что… да.
Судья одаривает нас взволнованной улыбкой.
– Вы двое очень смелы, раз вместе участвуете в нашем конкурсе и таким образом делитесь новостями о ваших отношениях.
Мы с Педро обмениваемся взглядами. Вот оно. Наша последняя надежда привлечь внимание к проблемам в нашем районе, и хотя трудно подобрать правильные слова, когда все эти огни и камеры направлены на нас, я сосредоточиваюсь на ощущении руки Педро, держащей мою руку.
Я замечаю в зале наши семьи и друзей. И вспоминаю о бабушке, улыбающейся мне у кухонной стойки в «Соли».