Ребекка Карвальо – Соль и сахар (страница 41)

Хотя это и неплохо, но это не бабушкин рецепт.

Мои глаза щиплет от слез. Я отворачиваюсь, пока другие не заметили, что мне больно.

Синтия протягивает мне ломтик боло де роло Педро, и я быстро откусываю кусочек, позволяя остроте гуавы прокатиться по языку и смыть все намеки на пармезан в моем кукурузном пироге. Хруст сахарных гранул идеален. Нежные слои чудесным образом держатся вместе. Неудивительно, что этот десерт многие поколения остается гордостью «Сахара».

Я вижу, как Педро откусывает от своего кусочка кукурузного пирога и быстро ставит тарелку на стол. Ему не понравилось.

– Что мы возьмем с собой в «Голоса» для сбора средств? – спрашивает Синтия. – Будем голосовать? Кто голосует за кукурузный пирог?

Мы с Педро оба происходим из семей пекарей, но он может в совершенстве воспроизвести рецепт своей семьи, а я не в состоянии воссоздать свой. Что я делаю?

– Мой пирог не годится, – говорю я, останавливая их от голосования.

– Не волнуйся, что он немного подгорел, – говорит Синтия, не в силах скрыть, что просто пытается меня подбодрить. – Мне кажется, я понимаю почему…

Жар бросается мне в лицо.

– Мне не нужны голоса из жалости.

Ее глаза расширяются от беспокойства.

– Это не из жалости.

– Я испортила бабушкин рецепт!

Слезы, которые я так долго сдерживала, свободно катятся по моему лицу. Я продолжаю думать о маме, которая кричит на меня всякий раз, когда я предлагаю помочь в «Соли», напоминая мне, что я не умею печь.

– Все равно это хороший пирог, – говорит Виктор, но я не хочу этого слышать.

– Я вам врала! – говорю я. – Я не умею готовить! Я не умею печь! Я не умею… я просто не умею!

Меня трясет. Вся кухня кружится и вертится перед глазами. Ну вот. Я только что сказала им правду. Педро Молина расскажет своей семье, и они будут смеяться над мамой из-за того, что у меня нет кулинарных навыков. После стольких лет, проведенных на кухне, я вообще хоть чему-нибудь научилась?

Молчание Педро начинает меня раздражать. Бьюсь об заклад, он осуждает меня, возможно, прикидывает, как именно будет использовать это против меня.

– Уверена, ты и так подозревал это, – говорю я Педро, и меня еще больше злит, что он выглядит удивленным. – Теперь ты счастлив?

– Почему я должен быть счастлив? – спрашивает он.

– Потому что я из семьи пекарей и не умею печь!

Педро просто смотрит на меня.

– Лари, послушай… ты умеешь печь, – примирительно говорит Синтия. – Ты только что это сделала.

– Я каждый раз устраиваю беспорядок.

– Мы все устраиваем беспорядок, когда учимся, – замечает Виктор.

– Вы не понимаете! – Я отступаю от них, пока они не убедили меня, что этот жалкий пирог, который я только что испекла в знак уважения к бабушке, хоть сколько-нибудь хорош. – Я – позорище всей семьи Рамирес!

Я закрываю лицо руками, мои плечи сотрясаются от каждого рыдания, которое я не в силах сдержать.

– Ребята, вы не могли бы дать нам минутку поговорить? – доносятся до меня слова Педро, обращенные к Синтии и Виктору.

Мгновение спустя я чувствую, что кто-то стоит прямо передо мной.

– Ты не позорище, – говорит он.

Я опускаю руки и вижу, что в помещении остались только мы. Если бы это случилось месяц назад, это было бы самым большим унижением в моей жизни. Но он не смеется надо мной. Не осуждает. Не выглядит самодовольным. И я начинаю понимать, что благодаря вражде между нашими семьями он – единственный человек, который понимает, почему я расстроена. Почему этот рецепт для меня так важен.

– Прости, что набросилась на тебя, – говорю я, вытирая лицо рукавом.

Он протягивает мне стакан воды, и в тот момент, когда я делаю глоток, я понимаю, что она с сахаром. Старое средство от слез. Как будто если присыпать горе сахаром, оно станет легче.

– Не беспокойся об этом.

– Ты знал? – спрашиваю я его. – Что я не умею печь?

Он берет мой пустой стакан и ставит его в раковину.

– Не знал, – говорит он. И колеблется, отводя взгляд. – Ну, может, подозревал? Я знаю тебя достаточно долго, чтобы понимать, когда ты что-то скрываешь.

– Пожалуйста, не говори своей семье!

Педро хмурится.

– Зачем мне это делать? Меня это не касается. Это никого не касается.

Он ведет себя так, как будто всегда был таким. Как будто у меня нет причин думать, что он может использовать это как пищу для вражды наших семей.

– Прежний Педро Молина, наверное, посмеялся бы надо мной, а потом побежал бы рассказывать маме о том, что Соленая девчонка не умеет печь, – говорю я, и в моем голосе слышится горечь.

Мне неприятно снова бросать в его адрес обвинения. Но я не могу взять свои слова обратно. Каждый раз, когда я думаю, что преодолела свое негодование по отношению к нему, оно всплывает снова.

Педро на некоторое время задумывается, выглядя раскаявшимся.

– Мне жаль, что я причинял тебе боль.

Это заставляет меня чувствовать себя неловко.

– Забудь, что я сказала. Все в порядке.

– Нет. Я с тобой согласен. И тебе нужны извинения. – Плечи Педро опускаются, и я знаю, что он тоже чувствует себя неловко, но не отводит взгляд. – Я думал, все решат, что я крутой, если я буду вести себя точно так же, как дедушка. Я думал, что, если я настрою тебя против себя и докажу, что я лучше тебя, может быть, я сам почувствую себя лучше. – Он делает шаг ближе, его глаза искренни. – Но говорю тебе сейчас, я больше не тот парень. Я больше не хочу быть тем парнем. Я не собираюсь использовать твою стряпню против тебя, как я делал, когда мы были детьми. Я в самом деле уважаю то, что ты учишься готовить. Действительно, уважаю. То предложение добавить листья базилика к черным бобам было блестящим. Возможно, у тебя нет опыта, но ты любишь еду. И ты разбираешься в еде. Ты даже не представляешь, насколько меня это в тебе восхищает.

Я не ожидала, что он все это скажет.

– Ты… мной восхищаешься?

Уши Педро краснеют.

– Да, – говорит он. – Я ничего не могу с этим поделать.

Мы смотрим друг на друга, и у меня такое чувство, что Педро хочет сказать что-то еще и ждет, когда я заговорю, но мы просто застряли в ожидании, пока другой сделает первый шаг. Я совершенно сбита с толку. Я хочу сказать ему, что тоже научилась им восхищаться. Хочу сказать, что иногда, когда я думаю о нем, моя грудь мне кажется слишком маленькой для всех сдерживаемых чувств, но…

Не могу ничего сказать.

Не могу ничего выразить.

Кажется, он это понимает, потому что слегка кивает и поворачивается к раковине, чтобы начать мыть посуду.

Мне нужно уйти, пока не стало слишком поздно. Пока он не понял, что я запуталась насчет нас. Но в итоге я сижу на стойке рядом с раковиной, пока он моет посуду.

– Я думаю, тот случай с супом из цветов, когда мы были детьми, так сильно меня расстроил, потому что ты был прав, – признаю я. – Когда ты бросил мне вызов, предложив его выпить, чтобы доказать, что это действительно суп, я знала, что ни за что не смогу это сделать. Потому что я даже суп дома никогда не готовила. Я просто играла с цветами, пытаясь подражать маме и бабушке, но даже не знала, что нужно класть в первую очередь.

– В первую очередь – ароматные ингредиенты, – говорит он, как всезнайка, каковым и является.

Я брызгаю на него из крана раковины.

Педро поднимает руки в знак защиты, с кончиков его челки стекает вода. И в тот же миг обливает меня водой. Мы смеемся, оба промокшие насквозь. Кажется, это первый раз, когда мы смеемся вместе. И это кажется… правильным.

Но потом я замечаю на столе свой пирог.

Никогда не думала, что могу так расстроиться из-за рецепта. Неудивительно, что мама тоже его избегает. Только бабушка знала, сколько пармезана нужно класть в тесто.

– Прости, – говорю я. – Я расплакалась из-за пирога, а тебе и твоей семье так досталось этим утром. С сеу Ромарио все в порядке? – Педро отводит глаза, как будто он предпочел бы об этом не говорить. – Мне не надо было спрашивать…

– Нет. Все в порядке. С ним все будет в порядке. У него подскочило давление, – объясняет Педро. – Мама и дедушка поговорили о «Сахаре», и он расстроился. Все дело в этих «Сделках-Сделках». Но спасибо вам за вашу помощь этим утром.