Райнер Рильке – Поздняя осень в Венеции (страница 92)
В детстве она от своих служанок
убегала в дождь и в бурю прочь,
чтобы спозаранок припомнить ночь,
покровительницу беглянок,
но парка вихрь ночной не разит
неудержимым своим разором,
как ей укором совесть грозит,
когда, с шелковой лестницы сняв ее смело,
умчал он ее, как сердце велело.
Дальше лишь экипаж
и запах тряски дорожной
с погоней за неосторожной, когда,
пропажа из пропаж,
она со стыда, в истоме тревожной,
всю свою блажь, страх свой весь
прячет в мех в путанице невозможной
волос, когда мрак и холод — смесь
знобящая, и во фразе несложной
голос чужой: «Яжездесь!»
Гортензия в розовом
Кто знает, как цветок зарозовел,
растрачен, в лепестках рассредоточен
и золотом своим обеззолочен,
но в зонтиках своих, бледнея, цел.
Дар бескорыстный розового цвета,
улыбка в нежном воздухе утрат?
Для ангелов, быть может, эстафета —
неуловимый запах и закат?
Хотя, быть может, им одним дано
хранить между цветком и цветом связь,
зеленое, под розовым таясь,
все знает, но поблекнет все равно.
Герб
Хоть немало битв победы ради
отразилось в зеркале щита,
в замкнутой с тех пор навеки глади
заодно с чертой черта
предков, из которых каждый жив,
и его испытанная слава
левое давно являет справа,
слева правое явив,
сумерки величья и размах,
и своих не потерявший пряжек,
укорочен сверху, шлем готов;
вот сокровище о двух крылах,
на которое, богат и тяжек,
рушится взволнованный покров.
Холостяк
При лампе погружен в свои архивы,
перед собою деревянный шкаф
он видел, и, казалось, предки живы
сознанием своих посмертных прав;
как в жизни, родовитые, учтивы,
его признали, гордо с ним совпав.
А в креслах вдоль стены видны пустоты,
где под покровом длительной дремоты
расположилась вечность на ночлег;
часы не утеряли позолоты,
хоть не боится маятник работы,
в муку размалывая век
не для него. Он только по старинке
примеривал, как саван, тело предка,
стремясь в иные времена,
закрадывался шепот в письмена,
а на письме знакомая пометка, 
