по нашей вине; их раскаянье — мы.
Воспарило бы все, но каждый из нас — тяготитель,
Восхищенный собственным весом вещам во вред;
каждый из нас для них суровый учитель,
налагающий на вечное детство запрет.
Если во сне с тобою вещи едины,
ты меж собой и меж ними границу стер,
и даже днем ты делишь с ним глубины.
Они цветут, признавая тебя своим другом,
новообращенным среди сестер,
тихих, которым сопутствует ветер над лугом.
XV. «Уста криницы, щедрые уста…»
Уста криницы, щедрые уста,
откуда день и ночь струится речь,
пока лицу воды нельзя не течь
в мраморной маске, а вода чиста
в своих истоках, так что акведук
мимо могил по склону Апеннин
разносит этот неумолчный звук;
из подбородочных руин
твой ток в сосуд впадает в тишине,
как в мраморное ухо в тонком сне,
которого твой звук не оскорбил.
Ухо земли. Земля сама с собой
беседует. Подставив ей любой
другой кувшин, ты землю перебил.
XVI. «Вновь и вновь разорван в клочья нами…»
Вновь и вновь разорван в клочья нами,
нам же бог спасение сулит;
яростных и хитрых временами,
он, доброжелательный, целит.
Лучший дар ему принять угодно
от благоговеющих сердец,
если может выбрать он свободно
тот же гибельный конец.
К роднику прильнет
только тот, кто умер добровольцем,
дальним взором бога зачарован.
Нам же разве только шум дарован,
но зато ягненка с колокольцем
звук тишайший не спугнет.
XVII. «Где, в каких орошенных блаженно садах…»
Где, в каких орошенных блаженно садах, на каких заочных
деревах, из каких чашечек цветочных
вызревают невиданные плоды утешенья? Эти
драгоценные, падающие на вытоптанный луг дети
для твоей бедности? С благодарностью неизбежной
удивляешься ты, этот плод с другими сравнив,
крупный и невредимый в кожице нежной,
хотя птицы легкомысленны и ревнив
червь. Бывают ли дерева, где гнездятся
ангелы, пока садовники не убедятся:
для этих чужих деревьев мы невесомы…
Неужели мы, теперь уже только тени,
зрея и увядая среди растений,
не нарушаем тихой летней истомы?
XVIII. «О танцовщица: смущенье…»
О танцовщица: смущенье
преходящего — как его пустила ты в ход,
где окончательное вихревращенье
дерева, что вобрало в себя колебаньями год?
Разве не расцвела, когда ты высоту овевала,
вдруг верхушка твоей тишиной? Не взошла
разве ты солнцем над ней, летним солнцем, где торжествовала
ты, состоящая вся из тепла? 
