Райнер Рильке – Поздняя осень в Венеции (страница 102)

А сами друг дружке не пара, — Где веса еще тяжелы, Где на своих понапрасну Вертящихся палках тарелки Все еще неустойчивы… И вдруг в этом Нигде изнурительном, вдруг Несказанная точка, где чистая малость Непостижимо преображается, перескакивает В ту пустоту изобилия, Где счет многоместный Возникает без чисел. Площади, площадь в Париже, большая арена, Где модистка, Madame Lamort, Беспокойные тропы земли, бесконечные ленты Переплетает, заново изобретая Банты, рюши, цветы и кокарды, плоды искусственной флоры, Невероятно окрашенные для дешевых Зимних шляпок судьбы. . Ангелы! Было бы место, нам неизвестное, где бы На коврике несказанном влюбленные изобразили То, к чему здесь неспособны они, — виражи и фигуры, Высокие, дерзкие в сердцебиении бурном, Башни страсти своей, свои лестницы, что лишь друг на друга, Зыбкие, облокачивались там, где не было почвы, — И смогли бы в кругу молчаливых Бесчисленных зрителей — мертвых: Бросили бы или нет мертвецы свои сбереженья — Последние, скрытые, нам незнакомые, вечно Действительные монеты блаженства — Перед этой воистину наконец улыбнувшейся парой — На успокоенный Коврик?

Элегия шестая

Смоковница, ты для меня знаменательна долгие годы. Не до славы тебе. Ты, почти минуя цветенье, В завершающий плод Чистую тайну свою устремляешь. Словно трубы фонтанов, гнутые ветки твои Вниз и вверх гонят сок. Не успевая проснуться, В счастье собственной сладости он вбегает стремглав. Словно в лебедя бог. …А мы медлительны слишком. Наша слава — цветенье, и в запоздалом нутре Наших плодов наконец пропадом мы пропадем, Лишь в немногих напор деянья достаточен, чтобы Терпеливо пылать в преизбытке сердечном, Когда соблазном цветенья нежнее ветра ночного Юность губ, юность век тронута исподтишка: В героях, быть может, и в тех, кто рано отсюда уйдет. Им садовница-смерть по-своему жилы сгибает. Эти рвутся туда, свою обгоняя улыбку, Как на картинах египетских, мягких и впалых, Победоносным владыкам предшествуют кони. Разве герой не сродни покойникам юным? Длительность не тревожит героя. Его бытие — восхожденье. В созвездие вечной опасности входит он снова и снова. Мало кто его там отыщет. Однако, Нас угрюмо замалчивая, судьба вдохновеньем внезапным, Песней ввергает героя в бурю пьянящего мира. Так лишь его одного я слышу. Воздушным потоком Сумрачный этот напев пронизывает меня. Где потом от тоски укрыться мне? Был бы, Был бы подростком я, стал бы опять им, сидел бы В будущем кресле своем, о Самсоне читая,