Райнер Рильке – Книги стихов (страница 108)

Тот человек ей больше не владел.

Она была распущенной косою,

дождем, который выпила земля,

она была растраченным запасом.

Успела стать она подземным корнем.

И потому, когда внезапно бог

остановил ее движеньем резким

и горько произнес: «Он обернулся», —

она спросила удивленно: «Кто?»

Там, где во тьме маячил светлый выход,

стоял недвижно кто-то, чье лицо

нельзя узнать. Стоял он и смотрел,

как на полоску бледную дороги

вступил с печальным взглядом бог-посланец,

чтобы в молчаньи тень сопровождать,

которая лугами шла обратно,

хоть и мешал ей слишком длинный саван, —

шла неуверенно, неторопливо.

Алкеста

Негаданный был к ним заброшен вестник;

в разгаре самом свадебного пира

как будто к блюдам примешалось нечто.

Пирующие не узнали бога,

окутанного божеством, как путник,

плащом окутан в дождь, и был он с виду

подобен остальным, тот или этот

из проходящих; но какой-то гость

заметил вдруг, что юный домодержец

не возлежит, а над столом приподнят,

и весь он зеркало, в котором ужас,

присутствием неведомо зловещим

с ним неожиданно заговоривший.

И словно прояснилось в мутной смеси.

Тишь грянула, как только глухо рухнул

гам пиршественный; захлебнулась морось,

едва зашамкав, и запахло дурно:

остался смрад от сдавленного смеха.

Все поняли, кто этот статный бог,

и что за беспощадное посланье

являет он, почти сообразили.

Но то, что произнес он, превышало

любое пониманье, ибо должен

Адмет был умереть – и в тот же час.

И скорлупу немыслимого страха

пробил он, руки к богу простирая,

пытаясь неизбежное отсрочить.

На несколько хотя бы лет, пусть на год,

покуда длится юность, пусть на месяц,

на два-три дня, хоть на́ ночь, только на ночь,

на эту вот единственную ночь.

Бог непреклонен. И раздался вопль,

и смолкнуть обреченному невмочь.

Так надрывалась мать, рожая сына.

И старая шагнула к сыну мать,

и кое-как отец приплелся дряхлый;

и, дряхлые, стояли оба молча,

тогда как сын кричал, но проглотил он

свой крик и, посмотрев на них, взмолился:

старец,

отец, на что тебе глоток последний,

которым только поперхнуться можно?

Сам выплюни его! И так стара

ты, матерь,

уже родившая, чего стоишь ты?

И он вцепился в них, как будто выбрал