крыльев могучих размах.
«Что Бог к тебе придет и скажет: вот и Я …»
Что Бог к тебе придет и скажет: вот и Я —
наивно полагать.
Нет смысла в Боге, если бытие Себя
он должен доказать.
бе же уяснить давно пора, что Бог
и жизнь в тебя вселил,
ведь, если ты пылать и мыслить мог,
Он это сотворил!
«В эти часы я себя обретаю…»
В эти часы я себя обретаю,
Темные травы волнами гуляют,
И береста на березах мерцает,
Все вечер окутал собой.
Я вырастаю в безмолвии этом,
Хочу на ветвях цвести буйным цветом,
Чтобы, сливаясь с природой планеты,
В гармонии жить мировой…
«Вечер – книга моя, отливает…»
Вечер – книга моя, отливает
переплет ее алой тафтой,
золотые застежки вскрываю,
не спеша, я прохладной рукой.
И читаю страницы сначала —
доверительный по сердцу тон,
на второй – сердце словно дремало,
моей третьей страницей стал сон.
«Ты не печалься, когда отцветут…»
Ты не печалься, когда отцветут
астры, и вихри с деревьев сметут
листья на лоно вод;
из тесного семени, зрея, взойдут,
бережно вскрыв постаревший сосуд,
образы новых красот.
Душою растений
краса осенит
тебя и меня,
ей летняя пышность претит.
От зрелых плодов она скрыться спешит
и прочь от дурных сновидений
в гущу обычного дня.
Из «Часослова»
«Безумие страж, потому что не спит…»
Безумие страж, потому что не спит,
Смеясь о себе говорит ежечасно,
И ночи дать имя всегда норовит:
Семь, двадцать восемь, десятка… не ясно…
Оно треугольник зажало в руке,
Тот бьется в рожок при любом ветерке,
Оно на рожке не умеет играть,
Зато может петь так, что всюду слыхать.
Детишкам спокойная ночь предстоит,
Безумье их даже во сне не страшит.
Но псы…! Те настойчиво рвутся с цепей,
Дрожат и снуют во дворах у домов,
Их нюх почувствительней, чем у людей —
Им страшно с безумием встретиться вновь.
«Как одинок последний дом в селе…»
Как одинок последний дом в селе,
Так, будто он один на целый свет,
Бежит дорога в ночь через рассвет,
Ничто ее не держит на земле.
Село лишь переход между миров-
земным и горним, полным жутких снов, 
