Райдо Витич – Анатомия Комплексов (СИ) (страница 14)

Ненависть, как и страх, как известно, активный двигатель прогресса (или регресса — это уж кому как угодно).

Алену протащили по коридору под аккомпанемент топота ног глыбоподобного за спиной и швырнули лицом к стене, с силой вдавив в поверхность.

— Кьяро, — прошелестело над ухом, и язык флэтонца лизнул ее щеку.

’Ах, ты!..’ Девушка с силой резко ударила Вейтклифа затылком, попав по носу. Мужчина взвыл, чуть отпрянув, на секунду ослабив хватку, и прикрыл лицо ладонью. Алена, вспомнив все уроки каратэ, воспользовалась замешательством нахала и, оттолкнувшись, с разворота врезала ему по коленной чашечке и вскинула кулак, желая еще разок проехаться по узколобой физиономии.

И с чего она решила, что ей это удастся? Наверное, американских боевиков насмотрелась. А Вейтклиф их не смотрел и потому не знал, что одна девушка может положить взвод спецназа и покрошить в винегрет полк атлетов, спасая себя и весь мир. Ну, не местный он, дремучий и бессовестный, взял да и поймал кулак Алены на лету, безжалостно вывернув кисть, и заставил рабыню упасть на колени, а потом подхватил за шиворот и закинул в комнату, как неодушевленный предмет.

ГЛАВА 6

Ворковская чувствовала себя отвратительно. Голова гудела, рука ныла, но эта боль воспринималась Аленой, как победа, и доставляла почти мазохистское удовлетворение — она, маменькина дочка, избалованная кисейная барышня, все ж смогла противостоять инопланетному экстремизму!

Это, конечно, радовало, но и несказанно удивляло: как это она сподобилась, не побоялась?

Она-то? Изнеженная капризуля и трусишка, которая любую царапину воспринимала, как трагедию и смертельно опасную рану, а малейшую боль тушила в зачатке сильнейшими обезболивающими из аптечки родителей, стоило той только намекнуть о своем приближении. Может стресс сказывается? Или под давлением обстоятельств, она, подсознательно перестав воспринимать себя живой и нормальной, утратила естественное чувство самосохранения? А может, генная память шутит? Прадед- то ее у Ковпака в отряде партизанил, до Берлина дошел, из таких передряг вылезал чисто из-за своего казачьего упрямства, что и не поверишь. Алена его только на фотографиях видела, задолго до ее рождения умер прадед Василий, но мама охотно рассказывала о нем и привила детям глубокое уважение к памяти умершего родственника — героя.

‘Видать, пошла правнучка по твоим стопам ‘диду’- думала Ворковская, разглядывая квадраты потолка, и нервно усмехнулась:’ Ура! Ты против фашисткой нечисти, я — против инопланетной гадости. По коням! Шашки наголо, базуку под мышку и вперед! По империалистическим тарелочкам террористов-гуманоидов — пли! Ура!’

Жаль только, что подобное возможно лишь в воображении или в кино. Там всегда доблестные ребятушки встают на сторону справедливости, вовремя приходят на помощь несчастным и косят дивизии злодеев, а потом танцуют ламбаду, целуясь со спасенной. Финал — всегда хеппи-энд, а здесь? Ну, взбунтовалась и что?

Эх, Шварценеггера бы на их голову! Он бы постоял за невинную жертву, живо б финал космической эпопеи на свой фкус переписал, получили бы тогда садюги флэтонские консенсус-апокалипсис. Порадовались бы знакомству с представителями доверчивой земной цивилизацией!

Ничего, ничего, нет ‘Терминатора ‘ и ладно, сама разберется. В конце концов, спасение утопающих — дело рук самих утопающих — так гласит народная мудрость в лице Ильфа и Петрова.

Алена натянула на лицо улыбку победителя и вдруг всхлипнула и разрыдалась: больно, страшно, обидно, одиноко, не понятно. Как на таком зыбком материале решимости, надежде и оптимизму устоять? А силы где взять, чтоб бороться и верить в тот самый хеппи-энд?

’Мамочка, мамуленька! Как мне плохо… Сашенька. Помогите… Мамочка моя, папочка, — всхлипывала Алена, глотая слезы и кусая губы, чтоб не завыть от отчаянья и жалости к себе, — что ж со мной будет, мамочка? Что же делать? Родные мои, страшно-то как, Саш, ты бы знал… Умру, а вы даже не узнаете, где я была, куда исчезла… Простите меня!.. Сашка, мам, пап, Сережка!’

Она представила себе, как ее ищут, сходят с ума от беспокойства все, кого она знала: овчарки шныряют по лесу, в поиске милиция; растерянные, расстроенные лица друзей, потом — траурная лента на ее фото на стенде в институте, скорбные лица однокурсников. Поседевшие родители, завешанные зеркала в квартире, поминки, тихие разговоры соседей на лавочке, сочувствующие взгляды в спину Сашки, мамы и отца, Сережа, раздавленный, убитый горем… А в городе буйствует осень, молодняк тусуется в сквере, бегут по своим делам люди, обгоняя друг друга, задевая, отпихивая, встречаясь на минуту взглядами и разбегаясь, спешат машины- гудят, обгоняют трамваи, обливают зазевавшихся прохожих брызгами грязи из-под колес. В воздухе стоит запах выхлопов, горелой листвы и стылой сырости, предвестницы зимы… А может, уже зима… А Алены нет. Зима будет и весна будет, а Алены не будет, и все, что ее окружало, даже не заметит ее исчезновения. Погорюют друзья и знакомые да забудут. Может, только Сашка да мама с папой будут держать ее фотографию под стеклом в серванте, вспоминать по праздникам и будням такой, какой она была…

Ну, почему это должно было произойти именно с ней?! Она что — крайняя?! Почему ее выхватили из привычного круга и поместили в этот инопланетный концлагерь?! Что за бред, что за нелепость? Несправедливо, жестоко, бесчеловечно! Ей ведь всего 20 лет — она и не пожила толком, не видела ничего, по сути, думала — все впереди, успеет… и вот тебе! Жизнь дальше идет, а Алены — нет!

Обидно до слез, до скулежа, а толку?

Стена раздвинулась, впуская кэн, но Ворковская увидела его лишь, когда тот подошел вплотную к ложу и навис над ней, изучающе щурясь:

— Как ты?

— Лучше всех! — огрызнулась девушка, сердито глянув на непрошенного гостя, и поспешно вытерла влагу с лица: еще не хватало, чтоб они узнали, как ей плохо и поглумились вдосталь, ковыряясь в моральных травмах. Не дождетесь!

Парень кивнул с каменным лицом и, вытащив что-то из нагрудного кармана, протянул:

— Возьми.

— Что это? — нахмурилась Алена. В руках кэн была зеленоватая, длинная упаковка, напоминающая обычный Dablmint или Orbit морозная свежесть, и пластиночки выглядывали точь в точь.

Только инопланетного ‘гудрона ‘ ей для полноты ощущений и не хватало!

— Положи под язык. Легче станет, — пояснил Рэй, видя ее замешательство.

— На сколько?

— Абсолютно.

— Цианистый, что ли? — не удержалась от колкости Алена и вытащила одну пластинку.

Плевать, что это, лишь бы помогло — хоть синильная кислота, хоть экстракт мухомора, хоть компакт-гильотина: мертвые, говорят, не болеют.

Она сунула прозрачную пластинку в рот и замерла, ожидая эффекта под насмешливым взглядом Рэя. Секунда, другая, и скепсиса у Алены убавилось. Инопланетный Orbit оказался приторно сладким, холодил язык и быстро таял, забирая с собой физический дискомфорт. Через минуту девушка с удивлением констатировала свое полное выздоровление: не было слабости, апатии, ноющей боли.

— Кудесники! — фыркнула она, стараясь вложить как можно больше презрения в тон, но получилось восхищенно, и она смущенно пряча глаза, села, забрала у Рэя всю упаковку чудо — жвачки, спрятала ее в кармане брюк. Пригодится.

— Не принимай больше пяти в сутки — для вашего организма это опасно, — заметил парень.

‘Вашего, нашего… тоже мне ‘супермены’! — скривилась Алена и все же буркнула:

— Спасибо.

Парень посмотрел на нее исподлобья и чуть изогнул губы.

‘Улыбнулся, что ли?’- озадачилась девушка.

— Надеюсь, желание продолжить общение с экипажем на том же уровне у тебя исчезло? Кэн вальяжно уселся рядом: облокотился плечом о стену, ногой уперся в лежанку, устроив руку на колене.

’Ну и наглец!’- качнула головой Алена, восхитившись подобной бесцеремонностью. Ей бы хоть четверть от нее, вот бы она их всех построила! И решила не отставать: села, как йог, брякнула подбородок на ладонь и спросила:

— Тебя как зовут, чудо внеземной цивилизации?

Парень склонил голову на бок и щурился, то ли насмешливо, то ли укоризненно:

— Повторяю третий раз: Рэй.

— Постараюсь запомнить: Рэй. Лон? Кон?

— Лоан.

— Это фамилия или приговор?

— Я так понимаю, недавнее происшествие резвости в тебе не убавило и уму — разуму не научило?

Алена фыркнула, скорчив презрительную гримасу.

— Не дождетесь!

Парень с любопытством посмотрел на нее и спросил:

— Тебя как зовут?

— Ну, Алена.

— Нуалэна?

— А-ле-на!

— Алена, — согласно кивнул парень, старательно выговорив каждую букву. — Так вот, Алэна, если ты любительница острых и неприятных ощущений, то здесь тебя обеспечат ими на всю оставшуюся жизнь. Но, если ты человек разумный, без патологических отклонений в психике и извращенных предпочтений, то сможешь мирно и без ущерба для себя пережить перелет, стоит лишь снизить свой пыл и четко выполнять приказы. Я понятно изъясняюсь?

— Ага. А теперь тоже самое своему товарищу, — девушка кивнула в сторону стены- выхода в коридор.

— Он выполнял свои обязанности, и скажи ему спасибо, что осталась жива. Он мог легко убить тебя, и был бы прав. Никто не может нарушать правила текущего режима и устраивать беспорядки.

— Здорово! — девушку подбросило от омерзения. — Значит, приставать к женщине — по правилам, а получить за это по физиономии — беспорядок?