Райан Уилсон – Дневник учителя. Истории о школьной жизни, которые обычно держат в секрете (страница 25)

Дети охотно обсуждают эту повесть в классе, и это самое важное. Ученики, которые до этого хмурились, закатывали глаза или спали, внезапно начинают делиться мыслями о настоящей дружбе и верности. Они рассуждают о том, как нужно поступать с задирами, и приводят примеры жестокого отношения к этническим меньшинствам в современном обществе.

Реальность такова, что некоторые из этих учеников не прочитают много книг, и я рад, что они хотя бы поняли, что такое хорошая книга и как она может пролить свет на их жизнь.

Да, повесть «О мышах и людях» годами была неотъемлемой частью школьной программы по литературе. Многие отрывки я помню наизусть. Конечно, есть и другие замечательные книги, и всегда можем найти Стейнбеку другое место в учебном плане. Изменения неизбежны, и они не всегда плохи, но мне все равно грустно, что Джордж и Ленни оказались изгнанными в глубины книжного шкафа. Рано или поздно очередной министр образования снова введет эту книгу в программу со смелым заявлением, что мы должны расширять кругозор детей и побуждать их читать иностранную литературу. Пока этого не произошло, я буду скучать по любимым героям.

Дежурство в столовой

На большой перемене я дежурю в столовой. Суть в том, что ты, человек без военной подготовки, должен в одиночку остановить толпу людей, бегущих к прилавку с пюре и котлетами, а затем навести подобие порядка.

Когда хаос утихает и дети направляются к столам с драгоценным обедом в руках, ко мне подходят две девочки.

– Можно задать вам вопрос? – спрашивают они.

Их вопрос может показаться дерзким, но могу вас заверить, что это милые и невинные девочки, которые действительно немного запутались.

– Входит ли сердце в состав репродуктивной системы? – спрашивают они и с любопытством смотрят на меня. Мне требуется несколько секунд, чтобы осознать: они совершенно серьезны. – Просто мы готовились к контрольной по биологии и запутались, – добавляют девочки.

Я отвечаю, что сердце относится к системе кровообращения. Удовлетворившись ответом, они уходят. Мне кажется, это самый глубокий вопрос о человеческих отношениях, который только можно задать.

Развороты

Сидя за столом и оплакивая решение убрать из программы повесть «О мышах и людях», я задумываюсь о роли государства в образовании. Как учитель и особенно как руководитель департамента государственной школы, я вынужден работать с учетом всех прихотей правительства. Министерство образования устанавливает, что можно делать, а что нет, на чем следует сосредоточиться и как измерять успех.

Это влечет множество проблем, одна из которых заключается в том, что каждый новый министр хочет оставить свой след в системе школьного образования. Работа его предшественников часто прекращается и заменяется его собственными проектами. Таким образом, ни о преемственности, ни о коллективном принятии решений речь не идет.

Система школьного образования изобилует примерами резких разворотов. На протяжении многих лет ученики сдавали экзамены каждую четверть. Полагали, что таким образом можно более справедливо оценить знания. Через какое-то время они были признаны неэффективными и упразднены. Когда я только начал работать в школе, предметы, связанные с искусством, считались важными для всестороннего развития ученика и его самовыражения. Потом их признали менее значимыми, чем «более академические» предметы. Годовые проекты составляли важную часть холистического обучения, но затем тоже были упразднены. Продолжать можно бесконечно.

Такие резкие развороты могут вызывать в школах хаос, который нарастает, как снежный ком, пока приживаются новые меры. Хорошим примером служат изменения в системе оценок государственных экзаменов. В 2013 году Майкл Гоув решил заменить буквенную систему оценивания (A – G) девятибалльной (9–1). Понадобились годы, чтобы внедрить это на практике. Когда изменения наконец вступили в силу, вызвав немало проблем, Гоув уже давно ушел из Министерства образования. Новое правительство переняло эту инициативу, но, поскольку она изначально ему не принадлежала, руководству было уже все равно – оно занялось разработкой собственного курса.

Самое печальное, что на карту поставлен опыт, получаемый детьми в школе. От него зависят их квалификация и работа, которую они найдут, и даже то, какими людьми они станут. Именно ученики и их семьи больше всего страдают из-за недостатка преемственности. Учитель как-то должен объяснить детям и их родителям, что в связи с переходом на новую систему оценивания они получат от 1 до 9 баллов по английскому языку и математике, но по остальным предметам – буквы от A до G. Таким образом, у ребенка за экзамены могут быть три B, три C, 6, A и 4.

Представьте себе, как проходят разговоры учителей с родителями: «Да, я согласен, что это немного необычно. Понимаю, что балльная система отличается от буквенной. Да, возможно, у работодателей возникнут вопросы».

Очевидно, что образование детей не должно страдать от прихотей каждого, кто заступает на пост министра образования.

Как насчет того, чтобы собрать комитет из избранных парламентариев, который разработает долгосрочную образовательную политику для нашей страны? Они учтут потребности всех, от дошкольников до девятнадцатилетних выпускников, и предложат стабильный связный план. В этот комитет должны войти и учителя, а не только политики-карьеристы.

Это мои прекрасные мечты о будущем. Вероятность их осуществления не выше того, чтобы найти вход в Нарнию в своем шкафу. Но, как бы то ни было, мечтать не вредно.

Вечер поэзии

Каждый год экзаменационная комиссия организует вечер поэзии. Возможно, он был бы настоящим блаженством, если повезло пойти туда одному или с другом. На этом мероприятии известные поэты читают свои стихи и объясняют, какие обстоятельства побудили их написать, а после отвечают на вопросы зала. Если бы вечер поэзии проходил в воскресенье и вы были бы там с бокалом холодного белого вина и в компании других взрослых, это было бы восхитительно. Однако когда вы находитесь на таком мероприятии в дождливый вторник с сотней подростков на буксире, чувствуете себя в чистилище.

Когда мы с веселой группой юных любителей поэзии подходим к Королевскому фестивальному залу, мне сразу становится ясно, что мы выделяемся. Рядом с нами прямыми рядами выстроились сотни учеников из нескольких частных школ. Их униформа безупречна, а волосы идеально зачесаны. Даже если они не сжимают в руках сборники стихов и с энтузиазмом не читают их друг другу, аура от них исходит именно такая. Я оглядываю наш сброд. Ни у кого не заправлены рубашки. Они шумят, как футбольные болельщики на трибуне стадиона, когда мяч оказался в воротах. Где-то позади толпы мальчик ударил в пах одноклассника. Вечер обещает быть долгим…

Мы заходим в зал и слушаем, как Кэрол Энн Даффи[31] (не путать с Маргарет Тэтчер!) читает свои стихи. Все вежливо аплодируют. Она спрашивает, есть ли у кого-нибудь вопросы. Один из безупречно одетых мальчиков с идеальной прической берет в руки микрофон и говорит:

– Да, большое спасибо. Я хотел бы спросить, насколько, по вашему мнению, мощна реконструктивная сила памяти?

В зале раздается одобрительный шепот, и Даффи дает взвешенный и подробный ответ. Однако я не слышу ее последние слова, поскольку с ужасом замечаю, что один из моих самых непослушных учеников встает и берет в руки микрофон. Я пытаюсь жестом показать сидящему рядом с ним учителю, чтобы тот его усадил, но слишком поздно: прожектор уже освещает его. Когда свет попадает ему в глаза, он говорит: «Ой, бл…» Неполное слово разносится эхом по всему Королевскому фестивальному залу. А потом он задает свой вопрос:

– Это правда, что вам… нравится… писать о своих чувствах?

Я сочувствую поэту-лауреату. Сначала ее стихотворение исключили из сборника из-за жалобы чрезмерно бдительного экзаменационного наблюдателя, а теперь вот это. Однако она отвечает на вопрос вдумчиво и подробно, и я радуюсь, что наш неопрятный мальчик его задал. В конце концов, поэзия принадлежит нашим детям в той же степени, что и из пафосных частных школ. Когда мы веселой толпой идем к станции «Ватерлоо», я слышу, как один мальчик спрашивает, мимо Темзы ли мы идем. Живя в городе, этот четырнадцатилетний ребенок никогда не был в Центральном Лондоне и не видел реку.

Это напоминает мне о том, что многие наши ученики живут не только в финансовой, но и культурной бедности. Интересно, сколько лет было тем детям с идеально уложенными волосами, когда родители впервые отвели их в Современную галерею Тейт[32] на берегу Темзы, в Музей науки или в Вест-Энд[33]? Тем не менее было бы здорово, если бы наши ученики заправляли рубашки, когда их об этом попросят.

Высший менеджмент

Мне предложили занять более высокий пост. Теперь я на ступеньку выше руководителя департамента, но ниже заместителя директора. Это низшая должность в высшем менеджменте. Теперь я руковожу несколькими руководителями департаментов и отвечаю за некоторые стратегические приоритеты школы. Один из этих приоритетов – достижения. Это всего лишь слово, но в контексте управления школой оно меня пугает.

Мне говорят, что беспокоиться не стоит, потому что школа подписала договор с какой-то организацией, которая поможет нам достичь высочайших академических стандартов. Мы должны посещать собрания в одном из самых больших залов в центре Лондона. Когда я приезжаю на первую встречу, меня поражает тот факт, что это собрание совершенно не похоже на те, что я когда-либо посещал. Обычно они проходят в грязных классах после уроков. Жвачки, приклеенные к столам, прилипают к брюкам, а с низких парт на вас смотрят нарисованные пенисы. Вам предлагают кофе, который работники столовой приготовили несколько часов назад, прежде чем уйти домой. Если повезет, перед вами даже извинятся за отсутствие молока.