Равиль Валиев – Воровской излом (страница 30)

Меркульев поставил машину недалеко от памятника Юрию Долгорукому и посмотрел на Бориса. Тот наконец продрал глаза и выглянул в окно.

– Там, – махнул в сторону арки.

Сзади морским рокотом разливался богатырский храп. Меркульев вздохнул и громко произнес:

– Лысюк! Хорош спать!

Храп мгновенно прекратился, и на подполковника уставились три пары удивительно бодрых глаз.

Меркульев вздохнул и проворчал:

– Проснулись? Вперед, ребятки!

Дверь обложили классически: один боец поднялся выше по лестнице и выставил ствол в просвет ограждения, двое встали по бокам двери, в зоне, недоступной для наблюдения из дверного глазка.

Меркульев замер за спиной одного из них и достал пистолет.

Борис выдохнул и нажал на кнопку звонка. Долгая трель не возымела эффекта. Он беспомощно глянул на Меркульева и оторвал палец от черного кругляша.

И тотчас за дверью заворочались. Бойцы напряглись, у Меркульева напряглось лицо.

Через несколько томительных секунд раздался старческий голос:

– Кто там?

Борис прокашлялся, спросил как можно глупее:

– А Сергей Иванович дома?

– Нетути, – прошамкали за дверью, – и неча звонить ночью. Я милицию сейчас вызову!

Один из безымянных бойцов усмехнулся, но тотчас собрался под сердитым взглядом Меркульева. Подполковник молча замахал Борису руками, знаками показывая на дверь.

– Он мне очень… нужен! – понял его Борис. – А не знаете, где он?

– Нету, я сказала! – определился пол говорящего. – Иди отсюда, алкаш!

– Ну что вы, бабушка, – пробормотал обескураженный Борис, – я не алкаш…

– Что ты там бормочешь? – заводила себя старушка. – Иди отседа!

Щелкнул замок соседней двери, один из бойцов мгновенно переместился к ней. Полотно медленно отворилось, и в щель высунулся невысокий пожилой лысоватый мужчина в цветном халате.

– Вы Мамонтова ищете? – покосился он на ствол автомата.

– Да! – одновременно ответили Борис и Меркульев.

Мужчина перевел взгляд с одного на другого и пожал плечами:

– Документики можно?

Меркульев достал удостоверение и ткнул ему в лицо. Мужчина внимательно изучил его поверх очков.

– В «Арагви» он. Напротив. Каждую ночь пьянствует с дружками. Тьфу, – он презрительно сплюнул, – дармоеды и тунеядцы, товарищ подполковник!

– Согласен, – ответил Меркульев, пряча удостоверение в карман куртки. – С кем имею честь?

– Полковник милиции в запасе Остапенко Виктор Степанович, – степенно представился мужчина. – Мой долг – помочь органам в нелегкой работе! А Глафира Петровна ровно ничего не знает – старая она уже, няня этого… бандита.

– Спасибо, Виктор Степанович! – прервал его Меркульев. – Ребятки, за мной!

Под глухое бормотанье Глафиры Петровны и неодобрительный взгляд полковника в отставке группа быстро ретировалась с места неудавшегося ареста.

Глава 8

Надменный швейцар, усатый громила, одетый в грузинский кафтан – чоху, позеленел, увидев вооруженных людей.

Меркульев не глядя сунул ему в лицо удостоверение, и они с Борисом вошли внутрь. Бойцы остались снаружи, контролируя пути возможного отхода и ожидая вызванное подкрепление.

Славная история ресторана «Арагви», которая, как рассказывают, началась с любви Берии к грузинской кухне, знала и подъемы, и падения, впрочем, как и любая история заведения, работавшего с тридцать восьмого года. Но одно оставалось здесь неизменно – традиционная кухня…

Шашлыки из разных видов мяса, лобио, капуста по-гурийски, цыплята по-чхмерски, всевозможные супы и, конечно, цыпленок табака! Вино – хванчкара, киндзмараули, саперави, цинандали и даже кахетинское!

Знала и ценила московская публика сытное и гостеприимное место – попасть сюда было делом непростым. А как иначе, если его облюбовала советская богема – писатели, композиторы, актеры и другие представители творческой интеллигенции. Почему-то особой любовью заведение пользовалось у спортсменов, в частности у футболистов.

Меркульев уверенно ориентировался среди многочисленных лестниц, переходов и мостиков, ведущих в отдельные залы и потаенные кабинки, до упора забитые посетителями. Только один раз он остановился у стойки администратора, показал удостоверение, получил короткий ответ и двинулся дальше. Борис шагал за ним следом, едва успевая уворачиваться от аккуратных деловитых официантов, одетых в темные фраки. Его удивляло здесь практически все, но особенно – фрески на стенах, выдержанные в классическом грузинском стиле. Их, как и панно в главном зале, создал Ираклий Тоидзе, любимый художник Сталина.

В этот-то зал и вошли милиционеры, окунувшись в сложный букет запахов и шума множества веселящихся людей, щедро подбадриваемых громкой музыкой.

Под куполообразным потолком ели, пили, танцевали и громко разговаривали десятки хорошо одетых людей.

Меркульев и Борис в своей пыльной и потрепанной одежде инородной кляксой пятнали чистоту роскошного заведения. Особенно нелепо выглядели здесь сапоги и галифе Меркульева.

Но именно они и произвели нужный эффект. Налаженная машина развлечения дала осечку – на несколько секунд шум прекратился, все присутствующие обратили к ним недоуменные лица. Даже музыканты, до этого меланхолично играющие что-то знакомое, сбились и стали затихать.

Меркурьев, нисколько не задетый повышенным вниманием публики, быстрым шагом нырнул в неглубокий закуток. Борис едва не налетел на него, поспешая следом. За закутком обнаружилось еще одно небольшое сводчатое помещение, в котором за одним из нескольких больших круглых столов, уставленных разнообразными яствами и напитками, в окружении друзей и подруг сидел Мамонт.

Появление незваных гостей произвело впечатление. Люди перестали жевать и уставились на милиционеров.

Меркульев переглянулся с Борисом и в несколько шагов преодолел небольшое пространство. Борис после секундного замешательства сделал то же самое.

Они нависли над столом. Меркульев презрительно обвел разношерстную компанию и тихо произнес:

– Всем оставаться на своих местах. Милиция.

Он достал удостоверение, намеренно распахнув полу куртки так, чтобы все увидели кобуру. Окружающие оценили – мужчины посерьезнели, женщины тихо охнули. Люди за соседними столиками сделали слабую попытку покинуть зал, но Меркульев суровым взглядом остановил их.

Мамонт отошел от первого шока, сфокусировал взгляд на Борисе и больше не сводил с него глаз. Нехороший это был взгляд. Прицел ненавидящих зрачков плавил перед Борисом воздух.

В зале наступила хрупкая тишина.

– Продался? – прошипел, не разжимая зубов, Мамонт.

Борис смотрел в мутно-голубые глаза в обрамлении покрасневших белков и пытался найти в себе хоть какое-то чувство к этому человеку.

Обыкновенная сволочь, паразитирующая на обществе, возомнившая себя центром Вселенной…

– Не продался, а выполняет свой гражданский долг, гражданин Мамонтов. – Меркульев пододвинул себе свободный стул. – В отличие от вас, Борис точно знает, где проходят границы дозволенного…

Мамонт откинулся на спинку стула и перевел взгляд на подполковника.

– А кто определяет дозволенное? Вы, что ли? – Мамонт презрительно фыркнул. – Или, может, эта сявка?

Борис поежился от потока злобы, исходящей от этого человека.

– А почему бы и нет? Он, – Меркульев пожал плечами, – такой же член советского общества…

После секундной заминки Мамонт громко расхохотался. Окружающие несмело поддержали его испуганным хихиканьем. Меркульев терпеливо переждал эту вспышку.

– Ха! Оставьте эти речи для партийного собрания – там ваши сподвижники вам с удовольствием поаплодируют. А мы, – Мамонт широко развел руками, – мы и есть народ! И мы хотим жить! А не это… – он вдруг неожиданно талантливо, причмокивая, спародировал Брежнева: —…в ряду сосисек сраных, тьфу, социалистических стран, – и снова громко расхохотался своей шутке.

Меркульев спокойно посмотрел на Бориса и вкрадчиво спросил:

– Значит, народ – это вы? Воры и дармоеды?

– А вы поймайте сначала! – вскинулся Мамонт. – Говорить можно разное! Докажите, а потом будете разбрасываться словами!

До Бориса наконец дошло – Меркульев провоцирует Мамонта. Но зачем? Становилось интересно…