Равиль Бикбаев – Боец десантной бригады (страница 48)
«Займи руки солдата или их займет черт» - эта поговорка, святая истина для нашей армии. Нас пытались занять и привлечь к хозяйственным работам. Очень удачная была мысль, деньги к тому времени уже закончились, а материальных ценностей на базе оставалась достаточно. Мы тащили и продавали все, что плохо или хорошо лежало. Моральных препон по хищению государственного имущества, у нас не было, а с техническими затруднениями, замки, запоры, часовые, мы без труда справлялись. Запоры и замки выламывали топорами и ломом, а часовых, в лучших традициях десанта, снимали. Надо пояснить, что на базе в качестве охраны и технического обслуживания, оставалась сводная рота. Это были такие «соколы», что их брезговали брать к себе в подразделения, даже не взыскательные строевые офицеры. Больные, ослабленные, хронические симулянты, не годные к строевой службе, не могли противостоять нашей банде. Да, именно банде, так как солдаты без должной отеческой опеки командного состава, быстро формируют кружок по интересам, а интерес у нас был один, хорошо провести время до отправки в часть. Утром мы производили разведку, выясняли где, что лежит, днем уходили на задание, которое успешно выполняли. Потом продавали, а чаше просто меняли на вино, захваченные у Советской армии трофеи. И пили. Надо сказать, что в отличие от Афганистана, где на мародерство нас вынуждал самый элементарный голод, в Чирчике нас кормили отлично. И все наши «подвиги» были даже не воровством, а чистейшей воды озорством, веселились мальчики от души.
Начальник базы, только руками разводил, и молился Всевышнему, чтобы нас побыстрее убрали.
Вечерняя поверка, почему поверка, а не проверка, это военная тайна Советской армии, и ее правопреемников, я ее, помня присягу, разглашать не буду. Итак, вечерняя поверка, в строю стоит, когда двадцать, а иногда тридцать полупьяных воинов.Наш старшина грозный Филиппок, читает поименный список личного состава.
-Имярек?
-Я!
-Такой-то?
-Я!
Все сто указанных в списке воинов откликаются на свои имена. Филиппок, не доверяя списку, начинает пересчитывать нас, по головам. Не сходится. Но, вероятно вспомнив свои школьные успехи в математике, Филиппок начинает, зачитывать список вновь. Все указанные в списке, опять подают свои голоса. И почуяв, что эту мистику ему не понять, идет Филиппок докладывать, вечно дежурному, вечно пьяному капитану:
- Товарищ капитан! Личный состав, на месте. Происшествий нет.
Капитан пьяно качает головой, и соглашается, что всё хорошо, ну просто отлично.
- Мальчики, - утром перед разводом на работы обратился к нам Филиппок, - вы мне не поможете крышу в доме перекрыть? Скоро зима, а она протекает. А я вас, - Филиппок замялся, - чаем напою, пирогами угощу.
Чаем! Нас? Вот осчастливил!! Чаем!!! Это ж на надо такое придумать!?
Но был он такой маленький, безобидный, жалкий полковой музыкант – трубадур, что, отложив очередной набег на склад военного имущества, мы согласились помочь.
И еще раз хочу похвалить нашу армию, в ней чему только не научишься, если конечно хочешь жить и служить, нормально. В числе, прочих военных наук, научили нас и строительным работам. На войсковом складе мы по собственной инициативе, украли оцинкованную жесть, затем быстро перекрыли крышу в доме у Филиппка, и пошли пить чай.
Жене Филиппка, весьма приятной и достойной женщине, помогала накрывать на стол юная особа, ну просто прелесть.
Глянул я на нее, и в ту же секунду умер, и снова родился, и покраснел, и засмущался, в общем, типичная картина. И песни я потом ей пел, жалостливые про любовь десантника, и признавался, что чувства мои надежны как парашют, и огненно – прекрасны как выстрел из гранатомета. И стихи ей читал, а был я мальчик начитанный и любовную лирику знал хорошо, и букеты носил.Сладко млело девичье сердце, но ничего не вышло у меня. Девочка была характером, намного тверже, чем ее папа – музыкант, и прямо мне сказала, что хоть и верит она мне безоглядно, но на чувства мои ответит только после моей демобилизации.
-Возвращайся, тогда и поговорим! А пока извини, я девушка честная, – заявила мне прелесть на последнем свидании. Ну что ты будешь делать!
После дембеля, я к ней не поехал.
Все хорошее кончается, закончился и наш отдых, через десять дней после прибытия в Чирчик, приказ, отбыть в место дислокации части. Афганистан, Кундуз. Повинуясь магии приказа, все сто человек материализовались из небытия, и отправились служить, выполнять неизвестно какой долг, и защищать южные рубежи нашей Родины, неизвестно от кого.
К декабрю 1980 г. бытовая жизнь в бригаде более-менее наладилась, и комбриг решил разнообразить унылые построения и разводы музыкой. Чтобы услаждать наши уши бодрыми маршами, из Чирчика была вызвана музыкальная команда.
В день их прибытия наш взвод был в карауле и тремя постами охранял штаб бригады. Я был разводящим. Грустил я в палатке о доме и маминых пирогах, как в караульное помещение, вбежал мой соратник по подвигам в Чирчике, и сослуживец по взводу.
-Знаешь, кто с музыкантами приехал? – спросил он, меня, скалясь во весь рот.
-Кто?
-Филиппок!
-Вот это да! Пошли посмотрим!
Несчастный, жалкий, потерянный Филиппок неприкаянно бродил по штабу бригады.
-Стой! Кто идет? – сурово окликнул его, я.
-Здравствуй мальчик, - обрадовался знакомому лицу Филиппок, и, видя суровое лицо разводящего, ведущего на посты караульную смену, растеряно спросил, - Ты, что не узнал меня?
-Я вас не знаю! – продолжал шутить я, - Предъявите документы! Здесь штаб, а может ты диверсант душманский!
-Документы? – растерялся Филиппок, - а мои документы у писаря.
-Смена! К бою! – страшным голосом, отдал я боевой приказ, - Арестовать подозрительное лицо, и сопроводить в тюрьму. Руки вверх! Шаг, влево, шаг вправо, применяем оружие без предупреждения.
Лицо Филиппка искривилось, он чуть не заплакал, мне, стало стыдно за свою дурацкую шутку, так похожую на издевательство.
-Ладно, успокойся, мы пошутили, не плачь дитятко, - сказал я девятнадцатилетний сопляк, пожилому человеку, - Ну привет Филиппок! С прибытием! Будем, значит теперь вместе на боевые ходить.
-Мальчик, я же музыкант, - Филиппок жалко улыбнулся.
-А у нас в боевых частях некомплект, вас к нам и распределят, будешь со своей трубой в атаки ходить.
-СОЛДАТ!!! – я резво обернулся на грозный офицерский рык, сзади стоял начальник бригадной разведки, - НЕ ХАМИ! Как тебе не стыдно! А ну прекратить издевательство! А то я тебе так дам, что до дембеля в госпитале проваляешься.
Мог врезать, офицер, тот еще, боевой, не штабная крыса.
-Часовой, есть лицо неприкосновенное, неприкосновенность часового охраняется законом, - в ужасе забубнил я заученный еще в учебке, устав караульной службы.
-Первое, ты не часовой, а разводящий, во-вторых, устава ты не знаешь, а в-третьих, - офицер поднял кулак, я зажмурился, ну не стрелять же в него.
-Товарищ капитан не надо! Мальчик пошутил, не бейте его, он мне крышу дома ремонтировал, - вступился за меня Филиппок.
-Ну, если крышу, - я открыл глаза, офицер опусти кулак, - тогда живи!
Десятки лет пролетело, но мне до сих пор стыдно, за свое хамство, по отношению пожилому человеку.
Осенью 1981 года на операции в Файзабаде, наш первый батальон крепко потрепали.Три недели боев, маршей по горам, потерь, голода, жажды. Три недели без отдыха. Измотанные, злые, голодные возвращались мы в часть. Из моего взвода только пятеро уцелело, из роты двадцать.
И тут музыка, маршем «Прощание Славянки» встречает нас бригада. Столько лет прошло, но как услышу этот марш, так летит в прошлое моя память, и я снова вижу, как идут с аэродрома в часть обескровленные роты, стоит комбриг, пропускает мимо себя израненный батальон, и благодарит: «Спасибо ребята!».
И музыка, плачет по нашим погибшим и раненым товарищам, Славянка, и радуется, что хоть мы на радость своим матерям вернулись живыми, и гордится нами Славянка, что выполнили мы свой долг, не бросили раненых и убитых, всех вынесли с поля боя.
Не дует в трубы, а сердцем, душой, играет бригадный оркестр, стараются музыканты, и омывает и лечит эта музыка, наши души. И скорбит и ликует, саксофон в руках гвардии старшего сержанта ВДВ Филиппова.
Через пару дней, после возвращения с операции, пошел я в ПМП, проведать своего товарища, еще с учебки с ним дружили. Был он ранен, а легко раненые, кто в госпиталь не хотел эвакуироваться, там лечились. Принес нехитрых солдатских гостинцев, поболтали.
-А ты знаешь, кто в карантине лежит? – спросил меня товарищ.
-Кто?
-Филиппок. Сегодня его положили. Подцепил желтуху бедняга. В его то годы, такая гадость, и в гроб отправить может.
-Пойду и его проведаю, - я встал, - ну давай поправляйся, скоро опять приду.
-Подожди, - приятель взял мою передачу, и попросил, - передай ему, мне то не больно и надо, скажи, что от тебя. А от меня, - он достал, небольшой темный кусочек, - это мумие, пусть поправляется. Да и привет передать не забудь.
Палатка, в которой размещался инфекционный карантин, стояла на отшибе. Я вошел. Маленький, сморщенный, желтенький лежал на кровати под капельницей Филиппок.
-Привет старшина, - я, не боясь, заразится присел к нему на кровать, - Ребята тебе наилучшие пожелания шлют, и вот жратва и лекарства. – Я положил передачу на кровать.