Расселл Джонс – Выше головы! (страница 208)
Юки встала, повернувшись в противоположную сторону — и тогда я бросил взгляд туда, куда минуту назад смотрела она. Жубер — выглянул и смотрит. Я знал, что там либо он, либо его подельник. И тот факт, что там был именно Жубер, был очень полезным…
— Тебе пора спать, — громко сказал я. — Давно пора!
— Ну, правда, как там у тебя? Опять что-то? — не спешила подчиняться она.
— Я почти разобрался. Ничего серьёзного.
«Они правильно настроены?»
Второй из команды шантажистов прибыл на следующее утро.
Он был похож на Жубера: тоже шовинизм, благодаря которому я его и заметил — только шовинизм второй степени. Тоже бессемейный одиночка, что существенно упростило процедуру переезда. В прошлом лаборант Отдела Безопасности, а теперь — «будущий тэфер, если не передумаю», как он указал в своей анкете. Данные я проверил в рабочем порядке, и тут же задумался: а знали ли эти двое о фобиях друг друга? Такое не сообщают вслух, это не спатиотомия, и можно ни разу не продемонстрировать окружающим своё скептическое отношение к «живым» ИскИнам! Или продемонстрировать так, что только «идейные братья» поймут, что произошло.
«Может, знали, и понимали, что я вычислю их, но не стали беспокоиться. Или у них не было выбора, потому что такое «свойство» есть у каждого из них. Или…»
Хаким Хёугэн тоже был шовинистом. Кстати, второй степени. Я проверил Нортонсона — нет. Среди обэшников Восточного сектора их вообще не было — просто совпадение. Не считая инспектора, всего пять человек на «Тильде-1», её «дочках», Шестой и планете мучились этим отличием, и ни у кого не было второй и тем более первой степени.
«Потому что первая и вторая степень — это результат неэффективной терапии. Но этих людей не трогали, потому что они нашли себе место в жизни. А некоторых объединяло не только место…»
Второго звали Рутендо Ань, и он тоже числился раньше на «Ноэле» — только в другом секторе. Обэшники часто пересекаются, например, на тренировках. Или играх. Очевидно, там он и познакомился с Жубером, так что на «Тильде» они «имели право» поселиться в соседних блоках. И с их точки зрения, возможно, всё было обоснованно, но с точки зрения того, кто следил за ними…
Ему была отправлена прекрасная открытка с маками — от него пришёл смятый листок бумаги. Чарли увидел ответное послание на газоне В6-Р-12, когда сбрасывал открытку — сработал совет «смотреть внимательно». Так он заметил бумажный комок — и принёс во рту. «Я отключил подачу смазки, но она всё равно осталась», — извинился он, когда я развернул бумажку, покрытую желтоватыми пятнами. Цветочков там не было, зато текста поместилось больше, чем в прошлый раз: советы, уточнения и прочие рекомендации. Впрочем, почти все они теряли смысл на фоне моего послания.
Я и без Хёугэновского анализа догадался, что Жубер сначала действовал один. Второй прибыл лишь после того, как Жубер отрапортовал об успешном шантаже. Должно быть, как раз рано утром и отправил это письмецо. Транспортник ещё не стартовал с «Флиппера», у пассажиров было время изменить решение о поездке. Или, напротив, принять его. Ань получил что-то вроде: «Объект был послушен, тревогу не поднял, опасности нет», — и прилетел на подстраховку…
Но весь вчерашний день Жубер был один, без какой-либо посторонней помощи! А я упустил возможность скрутить его, и было поздно кусать локти. В храбрости ему не откажешь — он действительно был отчаянным человеком! Самым безумным в этой компании сумасшедших. Теперь же преступников двое, а значит, я не позволю Чарли и дальше помогать мне в «игре». Возможно, риска по-прежнему нет, вот только решимости у меня уже не хватит.
Его это расстроило.
— Ты не рассказываешь мне о правилах, но я не обижаюсь. Я понимаю, что так надо. Но теперь ты сообщаешь мне, что мои услуги по доставке посланий тебе больше не понадобятся. И ты сообщаешь, что до утра субботы я должен сидеть здесь. Это очень неприятные просьбы!
— Ты узнаешь всё послезавтра, — пообещал я, причём вполне искренне.
Чарлик посмотрел на меня, задрав пятачок.
— Правда?
— Клянусь.
Свин знал это слово. Видимо, заодно успел изучить, когда я произношу его, поэтому побрёл вглубь комнаты, послушный и расстроенный, сидя по поникшему хвостику. А я отправился на встречу с командированными переселенцами.
Они прибывали на станцию в течение суток после начала пассажирского сообщения: половина мест в салонах была занята ими. Потом, в последующие дни, корабли отдавали семьям, и уже последние рейсы — колеблющимся, опоздавшим или, как Нортонсону четыре года назад, задержавшимся по служебным обязанностям.
Командировки на дальнюю станцию — удел бессемейных, иначе это называется «рабочий переезд», и чаще всего командировки связаны с прохождением практики при смене профессий. Что само по себе знаковое событие. В просторном зале Центральной зоны собрались люди в основном одного возраста — от тридцати до сорока пяти, не нашедшие себя в выбранной работе. Говоря точнее, не нашедшие себя или сомневающиеся, что обретённое — это всё, на что можно рассчитывать. И вот они решили попытаться ещё раз — такие разные в цвете своей кожи, глаз, волос, но одинаково смущённые собственной решимостью. Это много: признаться себе, что ты был не прав, когда выбирал своё будущее. А ещё это означает признать неправоту тех, кто поддерживал тебя, помогал, давал советы — есть даже риск переложить вину на них, ведь они могли «увидеть, что принятое решение неправильно». Поэтому смену профессии рекомендовали совмещать с более серьёзными переменами.
И поэтому среди гостей я видел так много знакомцев из СПМ. Это больше, чем просто встреча с практикантами — здесь сидели люди, решившие изменить свою судьбу, а такое не проходит безболезненно ни для них, ни для окружающих. Надо найти не просто своё новое место — одновременной это и поиски себя-настоящего.
Среди задумчивых молодых лиц были камрады постарше, и что характерно, в них я почувствовал гораздо больше уверенности. Они уже проходили через подобное перевоплощение, убедились, что это им по плечу, и теперь с готовностью встречали следующий этап своей жизни. Другая служба, другая станция, другие люди — всё это необыкновенно бодрило их, в отличие от «молодёжи», больше занятой внутренними ощущениями, чем происходящим вокруг.
На общей встрече я присутствовал как Посредник-представитель Главы Станции, но поскольку для моей команды прибавления не ожидалось, не предусматривалось и речи. Другие представлялись, шутили о станции и предстоящих «славных делах», а я должен был просто сидеть на своем месте на тот случай, если вдруг кому-то «станет интересно». Плюс всё та же политика, будь она не ладна!
С другой стороны, место было
Кое-что уже прояснилось — вместе с прибытием «второго». Точнее, само появление
Любое дело быстрее, лучше и надёжнее совершать сообща. Когда бы ни зародилась у Жубера мысль о моём влиянии… Точнее, когда бы обострение фобии ни привело к появлению навязчивой идеи, без единомышленников он бы очень быстро сгорел — попросту не продержался бы до принятия решения, изготовления нужных инструментов, разработки плана. В одиночку такое не потянуть: сама идея станет неподъёмной! Но вместе с кем-то — другое дело.
Мне было известно это и раньше, поэтому такой вероятной выглядела угроза «я здесь не один». Хоть он и оставался безумцем, но дурак бы точно не справился! У него обязательно должен быть помощник. Всё верно. Но он присоединился не сразу. И я видел только одну причину, зачем начинать такую важную операцию одному: страх, что всё сорвётся, был сильнее расчётов.
Их было мало. И они видели, что существует не просто риск провалить текущую операцию, но поставить под угрозу всё дело, то есть «спасение будущего»! Потому Жубер прибыл первым. Участники заговора сразу прислали бы на «Тильду» как минимум двоих, если бы пресловутых «людских ресурсов» хватало!
Всё это делало их одновременно слабыми и очень опасными, ведь, не смотря ни на что, они выступили против всего человечества… Пусть и в масштабах нашей станции. Возможно, там есть кто-то ещё, но это уже не моя головная боль. Надо иметь в виду, что эти двое «спасателей будущего», добивающиеся «дискредитации искусственных людей», были настоящими фанатиками. Имелся очень маленький шанс, что у них получится — и огромная вероятность, что кто-нибудь ещё пострадает. Спорить с ними опасно, но пока я соблюдаю выдвинутые требования, они никого не тронут — по крайней мер, так обещано.